[11], пытающимся продать нечто такое, в существовании чего и сам в глубине души сомневался. Мне требовалось убедить людей в своей ценности и значимости, в том, что я не просто тот парень из «Девственницы Джейн» (или откуда еще они меня знают). К этому моменту, думаю, я известен как: полуголый парень из «Любви вдовца», парень, делающий предложение, тот парень, который снимает вдохновляющую серию документалок «Мои последние дни» об умирающих людях, полуголый парень из «Девственницы Джейн» и — из недавнего — парень с TED Talk. Однако никто не видел меня в роли кинематографиста/режиссера. Как ни странно, из всех перечисленных ролей одна, возможно, значит для меня больше, чем другие, и это роль кинематографиста. Я всегда мечтал снимать кино. С того самого момента, как посмотрел фильм «Инопланетянин» в шесть лет, а потом, по счастливому стечению обстоятельств, оказался в очереди позади мистера Спилберга, когда отец взял меня на открытие аттракциона в честь «Инопланетянина» в голливудском парке развлечений Universal Studios. Я хотел рассказывать истории, как мистер Спилберг, — истории, заставляющие людей чувствовать то, что чувствовал я в детстве. Я жаждал захватывать внимание людей и открывать им мир, о существовании которого они не догадывались, мир, способный вернуть их к жизни и, может быть, к собственной человечности. Это был мой шанс показать в конце концов, чего я действительно стою.
И вот, после многих лет, проведенных в попытках убедить руководителей голливудских студий в том, что я способен и готов превратить их деньги в прекрасное произведение искусства (которое, в свою очередь, принесет им еще больше денег), я наконец пришел к этому. Сегодня — первый из двадцати пяти съемочных дней «В метре друг от друга». Это душное утро — начало одного из самых потрясающих и волнительных дней моей жизни, но почему я не рад? Почему полон тревоги из-за страха возможной ужасной ошибки? Почему я дергаюсь, не зная, что надеть? Почему я сомневаюсь в себе, в своем уме и в способностях? Да, похоже, убеждая в течение нескольких лет всех этих людей в том, что я чего-то стою, что способен на эту работу, что готов создать кино, привести сотни человек к победе и получить прибыль, — в общем, в том, что я абсолютно компетентен, — я забыл убедить в этом себя самого.
В школе никто не называл меня «ботаником». Я был непоседливым ребенком, который буквально не мог спокойно усидеть за партой (и до сих пор не может). Я имел средние оценки в старших классах, никогда не показывал хороших результатов в тестах и проучился в колледже (где получил частичную спортивную стипендию) примерно три минуты, прежде чем мое сердце разбилось и я все бросил ради полноценной актерской карьеры. Теперь я знаю: книжные знания не равны интеллекту, они не дают гарантии, что вы станете эффективным лидером, — однако в школе нам этого не говорили. В результате я постоянно чувствовал себя тупым или неполноценным в обучении, впоследствии это ощущение вышло за пределы класса, и сегодня я считаю себя глупым и в чем-то ущербным на съемочной площадке или на совещании. К чему подобное самоощущение приводит меня и многих других мужчин? К гиперкомпенсации.
Встречали ли вы людей, явно плохо разбирающихся в чем-то, но подающих себя экспертами мирового уровня в этом предмете? Можете не отвечать.
Во время обучения я постоянно искал способы удержаться на одном уровне с остальными учениками. Помню, я много раз чувствовал себя умным, потому что наконец-то знал ответ на вопрос, — ровно до того момента, как осознавал: это был простой вопрос, и все остальные тоже знали ответ. Глубоко внутри я очень хотел преуспеть в школе, чтобы меня считали умным ребенком, так как понимал: то, чем я мечтаю заниматься по жизни, требует ума, а не спортивных талантов. Однако — такова горькая правда — мой мозг усваивает и обрабатывает информацию способом, выходящим за рамки стандартной школьной программы. Вероятно, у меня был и до сих пор есть недиагностированный синдром дефицита внимания (СДВ). Недиагностированный — потому что, несмотря на предположения и рекомендации учителей, мои родители ни разу не пытались протестировать меня. В некотором роде это даже хорошо. Кроме того, они никогда не садились передо мной и не спрашивали: «Что с тобой не так?», не обращались со мной как с неполноценным из-за моих проблем и неспособности сфокусироваться на учебе. Это не значит, что меня не наказывали несколько раз за пререкания с учителями и вранье о том, что мой отец юрист и засудит их, — к сожалению, это реальная история (хотя никто и не судился). Как бы то ни было, мои родители старались хорошо воспитать меня и порой даже высказывали нереалистичную идею о том, будто я могу делать все (сейчас я понимаю, что это не совсем так) — нужно только постараться. Вместо этого я предпочел бы слышать от них, что я полноценен вне зависимости от того, преуспею ли я в чем-то или нет, — я нуждался в таких словах, они могли бы поддержать меня в детстве и сейчас, в профессиональной жизни.
Что я хотел бы узнать раньше и что я знаю сейчас — так это то, что СДВ не является каким-то дефектом или болезнью и если поменять угол зрения, в нем даже можно найти преимущества. По крайней мере, я решил именно так воспринимать его. У меня есть много друзей-инвалидов, которые с этой позиции смотрят на свои уникальные особенности и трудности, и хотя я не могу сравнивать свои проблемы с их сложностями, именно они вдохновляют меня на такое отношение к себе. То, что приносило мне неприятности в детстве и приводило к бесконечным постыдным вызовам родителей в школу, стало в итоге одним из качеств, помогающих придумывать и развивать проекты и создавать успешное кино. Должен признать: частично мой успех основан на моей способности быть многозадачным и сохранять продуктивность, выполняя несколько дел разом. Но слишком хорошо — тоже нехорошо, особенно когда дело касается недостатка концентрации или, напротив, ее избытка. Конечно, бывает, что моя неугомонность сводит меня с ума и я хочу походить на других людей, умеющих часами сидеть и размышлять. Да, я должен ценить и понимать свои разум и тело, а также тот способ, которым был сотворен. У каждого из нас есть разные стороны, сильные и слабые, но общество, к сожалению, часто предпочитает ровнять всех под одну гребенку. В системе образования ребенку необходимо учиться по тем методикам, по которым его учат, а если он этого не может, то оказывается вне нормы и на него вешают бирку со словами «расстройство» или «дефицит». Знаете, что подобные слова делают с молодыми людьми? Они заставляют их чувствовать себя худшими, как будто с ними что-то не так, словно они неполноценны и никогда не станут полноценными. Подумайте о том, как мы общаемся с людьми с ограниченными возможностями, пока они растут, и о том, какие слова мы произносим в их адрес. Я искренне сочувствую инвалидам, которые постоянно слышат, что они неполноценны, и потому прикладывают вдвое больше усилий в борьбе за право быть признанными, считаться нормальными, когда фактически их отличия делают их уникальными, а кажущиеся недостатки создают преимущества в других областях. Другими словами, их особенности — это их суперсила, как у Сорвиголовы (не того, которого сыграл Бен Аффлек, а из сериала Netflix).
Какой бы стороны жизни мы ни коснулись, навязанные обществом правила разнообразны, непонятны и одновременно глубоко укоренены в нас. Я часто обнаруживаю себя под давлением требований, пришедших из детства и подросткового возраста, — из внутренних диалогов, ощущения опасности и неуверенности в себе — и более общих посылов, полученных во взрослом возрасте. Подобное существование в двух реальностях мы видим практически повсеместно. С одной стороны, логически поразмыслив, я понимаю: я умный и способный. Но, с другой стороны, в эмоциональной сфере я до сих пор словно школьник, которому постоянно твердят о существующих проблемах, о доставляемых им неприятностях, о том, что надо больше фокусироваться, чтобы достигнуть успеха… и стать умнее. Этот мальчик всегда чувствовал, что его не понимают, но не осознавал почему. Я живу в напряжении, будучи уверенным в собственной компетентности (и способности дальше учиться и расти) и одновременно ощущая себя самозванцем, который не заслуживает тех профессиональных возможностей, ради которых надрывал задницу.
Но вернемся к тому раннему утру в Новом Орлеане, когда я готовился к первому дню съемок своего первого фильма. Продышавшись от тревоги, стараясь подавить чувство неадекватности, я зашел в гардеробную дома с привидениями (дом этот, построенный в XIX веке, мы тогда арендовали) и начал рассматривать одежду, которую привез с собой. (Да, там действительно жили привидения. Если вы не верите в такое, я вас понимаю. Но когда ваш трехлетка начинает разговаривать с мальчиком и девочкой, которых видит на потолке, и что-то хватает вас за ногу в два часа ночи, то в привидений лучше верить. В ином случае такому скептику лучше сразу убраться из подобного места.) Покопавшись в одежде и мысленно обругав себя за то, насколько плохо я все собрал, я остановился на обычном для себя сочетании футболки и джинсов. Потом подумал, что мог бы одеться и понаряднее — я же, в конце концов, режиссер и продюсер и задаю настроение всей команде. Так что поверх футболки надел рубашку с синим воротничком, решив, что выгляжу достаточно аккуратно, но оставил на ногах кроссовки, чтобы не переборщить. Однако, посмотрев в зеркало, я увидел там все того же третьеклассника, который вечно не успевает, не может сосредоточиться, не понимает математику и очень старается — но все равно остается недостаточно хорошим. Холодная пропасть постепенно разверзалась в моем животе — ведь я не чувствовал себя готовым к роли режиссера и начинал беспокоиться о том, что команда увидит мою слабость и интуитивно перестанет мне доверять. Мысли неслись на всех парах. Что еще могло сработать против меня? Вдруг парни из операторской команды увидят во мне того, над кем можно подшучивать за спиной, а не авторитетного профессионала? Зная, что кинопроизводство в основном строится на сочетании творческих и интеллектуальных навыков, я принял единственно правильное решение, которое должно было поправить мое самочувствие и одновременно произвести лучшее из всех возможных первых впечатлений на группу из 120 малознакомых мне людей: я надел очки без диоптрий. Мысль простая: если что-то вообще может скрыть парня, снимавшего рубашку в разных телешоу на протяжении десяти лет, и выставить на первый план мужчину, который вызывает доверие, способен принимать правильные творческие решения, выдерживать давление, а также отпускать всех вовремя домой к обеду, то это… очки. Подобный прием работал у Супермена Кларка Кента; возможно, сработает и у меня. Знакомьтесь, это мой синдром самозванца.