Я сидел на скамейке лицом к востоку. Солнце палило, воздух был напоен ароматом роз. Небольшая группа немецких туристов только что закончила свою экскурсию и делала последние фотографии садов. Я закрыл глаза и почувствовал потребность, необходимость попросить Бога использовать меня так, как он/она/оно считает нужным, — чтобы я мог послужить ему/ей наилучшим образом. Я молился о том, чтобы Бог сделал меня своим инструментом. Я просил направить меня, прояснить мой ум и использовать меня во благо человечеству. Вероятно, это была самая смиренная молитва в моей жизни, и я часто вспоминаю этот момент, удивляясь, почему молился так долго. Посидев в размышлениях, я захотел спуститься на сто пятьдесят метров по тропе и войти в святилище Бахауллы — самое священное место для бахаи на земле, то самое, в направлении которого мы обращаем свои ежедневные молитвы.
На протяжении многих лет я слышал об энергии и силе, окружающих это святилище. Люди не раз рассказывали мне, как они, переступив его порог, начинали рыдать (хотя были уверены, что не станут). Моя мама посетила это место в молодости, и, по ее словам, во время молитвы к ней пришло видение о том, что скоро она встретит моего отца (это произошло спустя несколько лет). По мере того как я приближался к скромному строению, похожему на обычный дом, я все больше нервничал. Внезапно меня охватило сомнение: вдруг я недостаточно готов или недостаточно чист, чтобы войти. Что я должен сделать или сказать? Что, если у меня мало опыта? Значит ли это, что я недостаточно духовен? Сняв ботинки и войдя в здание, я ощутил странное, почти мгновенное изменение физического качества воздуха. Он будто стал гуще или что-то в этом роде. Я могу сравнить это с погружением под воду. Я чувствовал, как воздух обволакивает меня — тот воздух, которого обычно не замечаешь. В этой комнате он был текучим и словно обнимал меня. С любовью. Словно хотел напомнить мне, что я не просто полноценен, а более чем полноценен. В тот момент, будто по сценарию, как только этот густой воздух перетек в мои легкие и наполнил каждую клеточку моего тела осознанием того, что я любим… я расплакался. Мои ноги ослабли, и мне пришлось напрячься, чтобы не рухнуть на пол в рыданиях. Я опустился на колени и начал молиться. Я благодарил непостижимую сущность, которой является Бог, за свою жизнь, за свои сильные и слабые стороны, за испытания, за то, что Он создал меня и никогда не оставлял, и самое главное — за его любовь. За любовь к самым темным и уродливым моим сторонам, которые я сам не могу полюбить. За любовь ко всему тому, что составляет меня. Я уже никогда не буду прежним.
После этого, как бы я ни пытался сопротивляться, мое сердце обновилось. Это не значит, что я стал совершенным, или внезапно обрел сверхчеловеческое терпение, доброту и благодать, или научился не говорить глупости и не играть чужие роли, или перестал использовать порнографию, или преодолел собственное эго и травмы. Скорее, это значит, что моя душа и даже мое тело с того самого момента научились инстинктивно понимать, когда я следую своей низкой природе вместо того, чтобы стремиться к высоким идеалам, когда мои поступки не соответствуют тому, кто я есть в действительности, глубоко внутри. В общем, я осознал, что я больше, чем тот образ, который общество навязывает мне, больше, чем мое тело, больше, чем моя карьера, больше, чем любые мои представления о самом себе; теперь эта идея вытатуирована на моем сердце и помогает мне быстрее выбираться из болота поверхностного понимания. Я рассказываю все это в качестве своеобразного предисловия; хотя я и уверен, что прошел через мощный опыт, я стараюсь поменьше говорить о нем, потому что часто вижу людей, которые твердят о своем «духовном пробуждении», но жизнь при этом ведут совсем не «духовную». Сейчас я понимаю: главное, что приносит момент духовного пробуждения или просветления, — это проблеск осознания, что вы больше, чем вы думали. Что вы — часть чего-то прекрасного и большего, чем вы сами по себе. Что вы самодостаточны. Из этого не следует, что теперь вы будете постоянно выглядеть и поступать иначе, чем прежде, — ведь когда мы узнаём о неполезности некоторых продуктов, мы не прекращаем в один миг употреблять их. Но знание дает нам понимание: продолжая есть их, мы станем чувствовать себя не лучшим образом и в конце жизни будем нести ответственность лишь за то, что знаем.
О тех минутах, когда я стоял на коленях в молитве, я склонен думать как об одном из значимых моментов моей жизни, заставившем меня прекратить борьбу. Как будто то, что составляло основу меня, устало притворяться тем, кем я не был и кем, как мне казалось, меня хотел видеть мир. Самая глубокая, самая подлинная часть меня взывала, молила о помощи, потому что, несмотря на уроки мужественности, я не мог вынести этого один. Возвращаясь к тому мигу, я думаю, что тогда я, возможно, впервые подсознательно отбросил свое стремление быть полноценным мужчиной ради желания быть просто полноценным (а позже это приведет к пониманию: я уже полноценен).
Напряжение никогда по-настоящему не спадает, но мое восприятие его может измениться. Единственная разница между бытием «полноценным мужчиной» и просто «полноценным», конечно же, в слове «мужчина». А если я брошу вызов этому слову, не откроется ли мне путь к другому? Я верю: у каждого из нас две природы, высшая и низшая, и цель нашей жизни на Земле состоит в том, чтобы чаще выходить победителем из битв между ними, и для этого важна духовность.
После трех дней, проведенных в Хайфе (не прошла еще и неделя нашего путешествия), мне позвонили и предложили работу в небольшом фильме, позже получившем название Bulletproof Bride («Пуленепробиваемая невеста»). Оказалось, видео, которое я снял для проб в поезде по пути в Хайфу, на фоне подростков в камуфляже и с автоматическим оружием, принесло мне работу с гонораром, почти точно соответствующим условию досрочного завершения нашего похода. Это был знак судьбы, в котором я так нуждался. Но не тот, которого я хотел.
Я улетел обратно в Штаты и оттуда внимательно следил за путешествием Трэвиса, который славно повеселился за нас двоих. Я снимался в том фильме около трех недель и вскоре организовал Духовные беседы, заложившие основу для моего нынешнего путешествия (оно теперь продлится до конца моих дней). Путешествия, в рамках которого я хочу упразднить значимость бытия мужчиной и создать для себя больше пространства, где смогу быть человеком, собой, как сказал французский философ Пьер Тейяр де Шарден, «духовной сущностью с человеческим опытом». Мне приятно знать, что Трэвис все эти годы оставался на моей стороне. Он тоже погрузился в религию и сейчас идет своей дорогой к упразднению некоторых аспектов собственной мужественности. Я понятия не имел, что парень, на которого я стремился походить, страдал ровно так же, как и я; мы не знали об этом, потому что были слишком мужественными, чтобы делиться подобными вещами.
Ровно через год после того, как мы с Эмили обменялись приветствиями на пробах для JCPenney, мне внезапно позвонили и пригласили на пробы для другой рекламы. За год я побывал уже на двух или трех рекламных кастингах, но в тот момент у меня было прекрасное настроение, и я подумал: почему бы нет? Это снова оказалась ежегодная рождественская реклама JCPenney. На этот раз, по непонятным причинам, я не опоздал, а пришел на четыре часа раньше назначенного — видимо, моя судьба наконец-то взялась за дело, — и кого же я встретил там? Самое лучезарное существо, женщину, которая уже полтора года могла бы быть моей женой, — Эмили Фокслер. Мы пересеклись в том же месте, на том же прослушивании, ровно через год с точностью до недели. Заполняя необходимые бумаги, я вдруг почувствовал сильнейшее желание поднять глаза. Там была она. Эмили не заметила меня сначала, но я — я заметил ее сразу. Она улыбнулась. Я улыбнулся. Она сказала, что многое пережила за этот год. Поделилась со мной некоторыми мыслями, упомянула о наставнике, с которым занималась, и о том, что находится в глубоком духовном поиске. Мое сердце остановилось. Я ловил каждое ее слово и чувствовал нечто, что могу описать только как знание: в этой случайной встрече заключено больше, чем кажется с первого взгляда; этот яркий свет и источник женственной энергии может быть моим человеком, а я — ее. Перед тем как мы разошлись по пробам, я пригласил ее на Духовные беседы. Она пришла на ближайшую по времени, и с этого началась наша прекрасная и совсем не идеальная история любви.
Будь это киносценарий, я остановился бы на этом месте, оставив зрителя с уверенностью: все эти неудачные встречи были нужны каждому из нас, чтобы мы успели проделать собственное путешествие вглубь себя до того, как объединимся, влюбимся и заживем долго и счастливо. А что же в реальности? Мы нашли свое счастье в работе. В неудобствах. В борьбе. Не то счастье, которое свалилось на голову, а счастье, требующее знания, то счастье, которое приходится сознательно выбирать каждый день.
Со стороны наши отношения казались волшебными, между нами словно сверкали искры, и многие говорили, что мы созданы друг для друга. Изнутри это выглядело почти так же — вокруг действительно искрило, но лишь потому, что наши личные истории, полные неуверенности, травм и социального давления, походили на два камня, постоянно бьющихся друг о друга. Мы буквально воспламенялись и полыхали из-за необходимости реально работать над отношениями и из-за противоречий между нашими подлинными и внушенными обществом «я».
В начале отношений (то есть в самом начале, когда я встретил ее на кастинге) у меня возникла глубокая уверенность в том, что Эмили — мой человек, что она та, с кем я хочу создать семью и строить совместную жизнь. Я не могу в точности объяснить, как я понял это, но я понял. Это чувство отличалось от всех, которые я испытывал прежде, и Эмили отличалась от всех, с кем я когда-либо встречался, по многим параметрам: она была полной моей противоположностью и провоцировала во мне то, что никто никогда не провоцировал. Как если бы вы открыли для себя новое упражнение в гимнастическом зале и воспринимаете боль в мышцах после него как показатель, что оно работает. Подобное я чувствовал по отношению к Эмили. Неважно, как трудно было в начале или сколько испытаний это мне принесло, я все равно знал: все происходит правильно. Я ощущал рост, и даже когда он приносил мне дискомфорт, я понимал, что рост — это всегда,