Twitter80. Временная, смеем надеяться, дезинтеграция политической публичной сферы выразилась в том, что почти для половины населения коммуникативный контент больше не мог быть конвертирован в «твердую валюту», ограждающую от сомнительных притязаний на достоверность. Для столь масштабной деформации восприятия политической публичной сферы важно не накопление фальшивых новостей, а то, что, с точки зрения тех, кого они затрагивают, фальшивые новости уже невозможно идентифицировать как таковые81.
В коммуникативистике и социальных науках сегодня много говориться о disrupted public spheres (фрагментированных публичных сферах), которые отделились от пространства журналистской институционализированной публичной сферы. Но было бы неверно из этого заключить, что описание этих симптоматических явлений вообще отделено от вопросов демократической теории82. Потому что коммуникация в обособленных полупубличных сферах никоим образом не деполитизирована; и даже если это имеет место, сила воздействия этой коммуникации на мировоззрение тех, кто вовлечен в нее, отнюдь не аполитична. Демократическая система в целом начинает разрушаться тогда, когда инфраструктура публичной сферы больше не способна направлять внимание граждан на актуальные, требующие политического решения проблемы и не может гарантировать формирования конкурирующих, то есть качественно отфильтрованных голосов общественного мнения. Конечно, если вспомнить о сложных предпосылках существования капиталистических демократий, которые по своей природе подвержены кризисам, то очевидно, что потеря функции политической публичной сферы может иметь более глубокие причины. Но это не освобождает нас от поиска непосредственных причин.
Одну из таких причин я вижу в том, что возникновение Силиконовой долины, то есть коммерческой эксплуатации цифровой сети, с одной стороны, совпало с глобальным распространением неолиберальной экономической программы, с другой стороны. Глобально расширенная зона свободных коммуникационных потоков, ставшая в то время возможной благодаря изобретению технической структуры «сети», заявила о себе как о зеркальном отражении идеального рынка. Этот рынок не нуждался в дерегулировании. Конечно, сегодня этот впечатляющий образ нейтрального зеркала разрушается алгоритмическим управлением коммуникационными потоками, источником концентрации рыночной власти крупных интернет-корпораций. Сбор и цифровая обработка персональных данных клиентов, которые более или менее незаметно обмениваются на информацию, бесплатно предоставляемую поисковыми системами, новостными порталами и другими службами, объясняет, почему комиссар ЕС по вопросам конкуренции83 хочет регулировать этот рынок. Но закон о конкуренции – это не тот рычаг, которым можно исправить основную ошибку, заключающуюся в том, что платформы, в отличие от классических СМИ, не хотят брать на себя ответственность за распространение правдоподобного, то есть тяготеющего к дезинформации контента. Нас интересует обстоятельство, на которое указывает, в частности, тот факт, что пресса, радио и телевидение обязаны исправлять ложные сообщения. В силу особого характера своих продуктов, которые являются не просто товарами, платформы тоже не могут обойтись без надлежащей журналистской добросовестности.
Они также несут – и должны нести – ответственность за новости, которые сами ни создают, ни редактируют, поскольку эта информация тоже обладает силой, способной формировать мнения и умонастроения людей. На них прежде всего распространяются не стандарты качества товаров, а скорее интеллектуальные стандарты формирования суждений, без которых для нас не существовало бы ни объективного мира фактов, ни идентичности, ни общности интерсубъективно разделяемого всеми нами мира84. В трудновообразимом «мире» фейковых новостей, которые невозможно идентифицировать как таковые, то есть отличить от правдивой информации, ни один ребенок не мог бы вырасти без клинических симптомов. Поэтому поддержание такой структуры СМИ, которая обеспечивает инклюзивность публичной сферы и делиберативный характер формирования общественного мнения и политической воли, не есть лишь директивное политическое решение, а конституционный императив.
Делиберативная демократия. Интервью
Многие теоретики делиберативной демократии сегодня подчеркивают, что делиберативные стандарты функционируют как «регулятивные идеалы», подобно стандарту равенства веса голосов в агрегативной модели демократии. Это означает, что часто упоминаемая концепция «идеальной речевой ситуации»85в конечном счете не является достойной практической целью. Считаете ли вы такое положение дел удовлетворительным?
Ваш вопрос дает мне возможность прояснить устойчивое недопонимание, связанное с понятием «идеальная речевая ситуация». Помимо того, что я не пользовался этим вводящим в заблуждение выражением с 1972 года – в эссе о «Теориях истины» – и давно его пересмотрел, необходимо учитывать контекст, в котором вводилось это понятие. В то время я употреблял его для обозначения ряда прагматических предпосылок, из которых мы фактически всегда должны исходить, когда вступаем в спор об истинности утверждений. Как участники дискуссии мы «знаем», что спорим «не всерьез», если в таком обмене доводами присутствуют принуждение или манипуляция, если исключаются затрагиваемые обсуждаемым вопросом лица или подавляются соответствующие мнения и высказывания. Мы должны предположить, что в данной ситуации может действовать только неформальное принуждение к лучшему аргументу. Это наше знание о том, как мы участвуем в рациональном обсуждении, оказывает регулирующее влияние на реальное поведение участников дискуссии, даже если они осознают, что могут лишь приблизительно выполнить эти прагматические предпосылки. Относительно этого контрфактического86 положения можно, пожалуй, сказать, что идеализированное содержание прагматических предпосылок дискуссии играет для ее участников роль регулятивных идей. С точки зрения наблюдателя можно заметить, что рациональные дискуссии редко происходят в чистом виде. Однако это не меняет того факта, что с точки зрения участников мы обязаны исходить из таких предпосылок, конституирующих совместный поиск истины. Среди прочего об этом свидетельствует тот факт, что именно на основании этих критериев мы критикуем лишь по-видимому существующий дискурс или сомнительно достигнутый консенсус.
Теперь, когда философ рассматривает понятие рациональной дискуссии, он занимает эпистемическую позицию участника и пытается реконструировать свое перформативное «знание о том, как строить аргументацию», то есть преобразовать его в эксплицитное «знание того, что…». С другой стороны, если дискурсом, скажем, в контексте теории либеральной демократии занимается социолог, то его не волнуют дискуссии как таковые. Он подходит к этому явлению с позиции наблюдателя, описывает дискуссии в пространстве и времени, то есть в их многообразных эмпирических формах, и предпочитает применять менее резко очерченный термин «делиберация». Но даже для эмпирического исследователя есть веские причины не игнорировать легкомысленно перформативные знания участников87.
Существует множество социальных практик, которые работают лишь до тех пор, пока участники принимают определенные идеализированные предпосылки. Например, в демократическом правовом государстве граждане будут разрешать свои споры в суде только до тех пор, пока могут рассчитывать на более или менее справедливый вердикт (совершенно независимо от того, что «правовые реалисты» или представители CLS88 сплошь и рядом уличают судей в корыстных мотивах). Точно так же граждане будут участвовать в политических выборах только до тех пор, пока они могут по умолчанию предполагать, что их голос будет услышан и что с ним «считаются», – более того, он должен иметь такой же вес, как и любой другой голос. Это тоже идеализирующие предпосылки. Однако в отличие от неформальных дискуссий эти дискурсивные практики, встроенные в государственные институты, могут потерять доверие. Избиратели, которые чувствуют себя «невлияющими», больше не приходят на избирательные участки.
Демократические выборы больше не работают, когда, например, возникает порочный круг между неголосующими малообеспеченными гражданами и системой, неспособной учесть их интересы, или когда распадается инфраструктура общественной коммуникации и вместо хорошо информированного общественного мнения господствует ресентимент. Суммируя, для меня делиберативная политика – это не далекий от жизни идеал, с которым мы должны соотносить обыденную реальность, а необходимое условие существования любой демократии, достойной этого названия.
То, что гражданская публичная сфера развивалась вместе с либеральной демократией, отнюдь не историческая случайность. Даже в изменившихся условиях массовой демократии парламентское законодательство, партийная конкуренция и свободные политические выборы должны укорениться в живой политической публичной сфере, активном гражданском обществе и либеральной политической культуре. Ибо без этого социального контекста фундаментальные предпосылки делиберации, необходимые для демократической легитимации власти, не имеют опоры в реальности.
Но многие теоретики делиберации возражают, что консенсус не обязательно должен быть целью успешного процесса делиберации; скорее, делиберация может привести только к прояснению предпочтений. Не оказывает ли предполагаемая ориентация на согласие слишком сильное влияние на процесс делиберации?