С возникновением Третьего рейха в Германии происходит откат к патриархальной модели общества. Снова роль женщины ограничивается «тремя „К“» («дети, кухня, церковь»). По мнению Адольфа Гитлера, внутренняя политика страны, ориентированная на потребности нации, обязана вернуть женщину в семью. Взгляд лидера НСДАП на гендерный вопрос был прямо противоположным процессу эмансипации, нараставшему в период Веймарской республики. Гитлер неоднократно в своих выступлениях подчеркивал, что немецкая женщина стремится быть матерью и женой, а не, как это было принято у «красных», товарищем. Любые формы женской свободы пропагандистской идеологией теперь используются как очерняющий фактор коммунистической России (как, например, в фильме 1933 года «Квекс из гитлерюгенда»105). Изменения роли женщины в обществе ложатся в основу гендерной идеологии нацизма. Теперь сексуальность как форма внутренней свободы уступает место физиологической целесообразности взаимодействия полов, главной задачей которой обозначается репродуктивная функция. Пропагандируется культ матери-роженицы, способной приумножить нацию: «Идеал женщины — чтобы она в состоянии была рожать нам новое поколение здоровых мужчин». Формируя новую кастовость Третьего рейха в Германии, Гитлер разделяет все немецкое общество на категории — гражданин и подданный. Он, определяя гражданские права, предложил «присваивать новорожденным девочкам только статус „принадлежности государству“ и лишь после того, как они выйдут замуж, предоставлять им полноправное гражданство»106.
Телесность начинает пониматься исключительно в контексте теории превосходства германской расы над другими. За эталон арийской красоты принимается античный взгляд на пропорции идеального человека, в произведениях искусства Третьего рейха появляются красивые «сверхчеловеки» — мужчины, напоминающие древнегреческих богов с Олимпа. В идеальном теле, отображенном в произведениях искусства национал-социализма, воплотилась идеология «крови и почвы» (нем. Blut-und-Boden-Ideologie), где «кровь» — это национальная принадлежность, которая непосредственно связана с родной землей — «почвой», питающей нацию. Симбиоз народа и земли-родины, их материальная и мистическая связь становятся базовой константой культурно-политического воспитания и расовой политики немецкого общества. Идея «крови и почвы» оперировала языческими символами плодородия, мощи и гармонии, отображая в арийской красоте саму природу. Особое внимание уделяется пропаганде образа идеальной арийской женщины, возводится в культ здоровое, биологически продуктивное женское тело. Ни о какой «новой женщине» речи больше не велось. Парадоксально, но демографическая политика национал-социалистов способствовала росту благосостояния общества, поэтому такая антифеминистская ситуация в реальности улучшила положение женщины в Германии и способствовала лояльности немок к правящей партии.
Возврат к образу Лулу-Лолы и контексту, за ним стоящему, в немецком кинематографе произойдет после свержения Третьего рейха и ознаменует собой начало эпохи активной феминизации западного общества: «Гибель богов» Л. Висконти (1969), «Лулу» В. Боровчика (1980), «Лола» Р. В. Фассбиндера, «Будущее — это женщина» М. Феррери (1984) и т. д.
2.4. Возврат к образу Лулу-Лолы в послевоенном кинематографе. Некоторые тенденции
Новый виток своего развития этот образ, апеллирующий к Лулу-Лоле, получит в американских фильмах самого Дж. Фон Штернберга («Белокурая Венера», 1932; «Шанхайский экспресс», 1932; «Дьявол — это женщина», 1935, и т. д.). В советском кинематографе под влиянием героини «Голубого ангела» будет создан образ американской циркачки Мэрион Диксон (Любовь Орлова). В культовом фильме Г. Александрова «Цирк» (1936) иностранная артистка с подмоченной репутацией будет перекована в идеальную советскую женщину, шагающую по Красной площади и от всего сердца поющую песню «Широка страна моя родная... ». В 1940-х годах этот образ роковой блондинки появится в американских фильмах-нуар. Например, в фильме «Двойная страховка» (1944) Б. Уайлдера имена роковой блондинки Филлис Дитрихсон и ее падчерицы Лолы Дитрихсон явно отсылают зрителя к образу Лолы-Лолы в исполнении Марлен Дитрих и идеологии, стоящей за этим образом. Хельмут Бергер в «Гибели богов», реж. Л. Висконти (1969), в женской одежде пародирует песню, которую исполняла Лола-Лола в «Голубом ангеле», словно возвещая о крушении гендерной идеологии Третьего рейха; в 1980 году В. Боровчик снимает эротическую версию «Ящика Пандоры» Ф. Ведекинда «Лулу».
Приблизительно в это же время Райнер Вернер Фассбиндер снимает BRD—трилогию, посвященную ФРГ, где героинями выступают женщины, напрямую связанные с образом Германии — военной, а главным образом — послевоенной: «Замужество Мари Браун» (1979), «Лола» (1981) и «Тоска Вероники Фосс» (1982). «Лола», ставшая второй частью трилогии, представляет собой вариацию картины Дж. фон Штернберга «Голубой ангел» (Германия, 1930), перенесенную в 1957 год, когда после трудного периода стабилизации и обретения новых опор в жизни в Германии наступает эпоха «немецкого чуда» (нем. Wirtschaftswunder). Неслучайно одним из главных героев становится представитель муниципальной власти, который приезжает в северобаварский городок, чтобы контролировать застройщиков, переживающих строительный бум и рост рынка, на долгие годы в послевоенной Германии определившие строительную отрасль как центральную.
В фильме присутствует узнаваемая образная система для немецкого кинематографа, когда женский образ отражает происходящие социополитические перемены в обществе: мир порядка, представленный институциями власти и традиционной семьи, и мир хаоса, т. е. истинных желаний и низменных страстей, представленный борделем и главной его звездой — проституткой Лолой (Барбара Зукова). Картина Штернберга выходит под закат эпохи джаза, «золотых двадцатых» (Goldene Zwanziger), и сексуального раскрепощения 1920-х годов, а картина Фассбиндера охватывает период, предшествующий сексуальной революции 1960-х, продолжая начатую на заре кинематографа тему «новой женщины». Меняется время, и актуальный контекст наполняет знакомые образы свежими смыслами.
Лола-Лола в исполнении Марлен Дитрих несла в себе концепцию Лулу Ф. Ведекинда о человеке нового мира, естественного и свободного, а значит, более совершенного. Она была воплощением абсолютной любви и чувственности, крушащим социальный институт буржуазного общества, погрязший в лицемерии и двойных стандартах. Лола Фассбиндера демонстрирует всю порочность современного мира. Ее собственная характеристика: «Я продажна, я приспосабливаюсь», но при этом героиня остается честной с самой собой как в собственных оценках, так и своих желаниях. Узнав, что в город приезжает новый завотделом строительства фон Бом (Армин Мюллер-Шталь), неподкупный чиновник, искренне заботящийся об общем благополучии и неукоснительно следующий букве закона, Лола ставит своей целью выйти за него замуж. Этим она хочет доказать всем, и своему любовнику — завсегдатаю борделя Шукерту (Марио Адорф), что мало чем отличается от так называемых «добропорядочных» граждан и их жен. Лола придумывает для себя легенду о слабой женщине, нуждающейся в сильном покровителе, под именем Мария-Луиза втирается в доверие фон Бому и влюбляет его в себя. И как Лола-Лола когда-то раскрашивает своим присутствием формализованную жизнь учителя гимназии педанта Иммануила Рата, так и Лола вносит в стерильную жизнь холостяка фон Бома очарование женского присутствия, отчего тот в воодушевлении выкидывает унылые вещи из кабинета и объявляет всем, что начинает новую жизнь.
Матримониальная интрига, узнает ли фон Бом, что очаровательная Мария-Луиза и развратная Лола — это одно лицо, прежде чем жениться на ней, позволяет Фассбиндеру обозначить круг гораздо более важных вопросов. И в первую очередь — что из себя представляет немецкое «добропорядочное общество», куда так стремится попасть Лола. И как когда-то Г. В. Пабст, развивая идеи Ф. Ведекинда об обновлении общества через активизацию женского начала, в фильме «Дневник падшей» (1929) предлагает пространство публичного дома в качестве альтернативы семейного очага, так и Фассбиндер показывает бордель как пространство более совершенное, чем современное общество. И дело не столько в том, что там пульсирует жизнь, полная сексуального драйва, в пику обывательской добродетели, умертвляющей в человеке все живое, сколько в том, что это пространство, где люди максимально честны друг с другом — предоставляя и потребляя услуги. Когда одна из товарок Лолы собирается замуж, другая, отвечая на насмешки присутствующих по поводу давно утраченной невинности подруги, резонно замечает: «То, что они ей платили, как раз доказывает, что они ничто для нее не значили. Женщине так или иначе приходится отдаваться мужчинам, в наше время это практически неизбежно. А если при этом она еще думает, чтобы накопить на бензоколонку, ее ни в чем нельзя упрекнуть». Мир, прикрываясь благими намерениями, испокон веков проституизирует женщину. Раньше этим занималось патриархальное общество, теперь — капиталистическое, и в этом свете бордель предстает куда более честным предприятием, чем традиционный брак. Окончательно же Фассбиндер хоронит идею традиционного брака в сцене, когда Лола в статусе невесты фон Бома приходит в семью Шукерта и, имея от него ребенка, разговаривает с его женой на равных, обсуждая совместное дело. Шукерт откровенно забавляется, видя, как любезничают его официальная жена и любовница, а когда его супруга говорит Лоле: «Вы производите хорошее впечатление, с вами можно иметь дело <.. .> да, теперь вы одна из нас в определенном смысле. Я вам доверяю <.. .> мы, женщины, должны держаться вместе <.. .> знаете, я очень рада, что теперь у вашей девочки будет отец», — смеется в голос, признавая, что проститутке Лоле удалось его обыграть в споре и она легко стала «одной из них» благодаря умению притворяться. Замужний статус для женщины в современном обществе ничего общего не имеет с любовным союзом двух людей, готовых разделить свою судьбу друг с другом. Теперь это некая социальная договоренность, сулящая исключительно коммерческую выгоду, главное, чтобы были соблюдены все нормы приличия. И если финальная песня Лолы-Лолы в «Голубом ангеле» звучала как гимн истинной любв