Прочти Езекииля; он вполне
Их описал, от северного края
Идущих в ветре, в туче и в огне.
103 Как на его листах, совсем такая
Наружность их; в одной лишь из статей
Я с Иоанном — крылья исчисляя.[1093]
106 Двуколая, меж четырех зверей
Победная повозка[1094] возвышалась,
И впряженный Грифон[1095] шел перед ней.
109 Он крылья так держал, что отделялась
Срединная от трех и трех полос,
И ни одна разъятьем не ломалась.
112 К вершинам крыл я тщетно взгляд вознес;
Он был золототел, где он был птицей,
А в остальном — как смесь лилей и роз.
115 Не то, чтоб Август равной колесницей
Не тешил Рима, или Сципион,[1096] —
Сам выезд Солнца был бедней сторицей,
118 Тот выезд Солнца, что упал, спален,
Когда Земля взмолилася в печали
И Дий творил свой праведный закон.[1097]
121 У правой ступицы, кружа, плясали
Три женщины; одна — совсем ала;
Ее в огне с трудом бы распознали;
124 Другая словно создана была
Из плоти, даже кости, изумрудной;
И третья — как недавний снег бела.
127 То белая вела их в пляске чудной,
То алая, чья песнь у всех зараз
То легкой поступь делала, то трудной.[1098]
130 А слева — четверо вели свой пляс,
Одеты в пурпур, повинуясь ладу
Одной из них, имевшей третий глаз.[1099]
133 За этим сонмищем предстали взгляду
Два старца, сходных обликом благим
И твердым, но несходных по наряду;
136 Так, одного питомцем бы своим
Счел Гиппократ, природой сотворенный
На благо самым милым ей живым;
139 Обратною заботой поглощенный,
Второй сверкал столь режущим мечом,
Что я глядел чрез реку, устрашенный.[1100]
142 Прошли смиренных четверо[1101] потом;
И одинокий старец, вслед за ними,
Ступал во сне, с провидящим челом.[1102]
145 Все семь от первых ризами своими
Не отличались; но взамен лилей
Венчали розы наравне с другими
148 Багряными цветами снег кудрей;
Далекий взор клялся бы, что их лица
Огнем пылают кверху от бровей.
151 Когда со мной равнялась колесница,
Раздался гром; и, словно возбранен
Был дальше ход, святая вереница
154 Остановилась позади знамен.[1103]
1 Когда небес верховных семизвездье,
Чьей славе чужд закат или восход
И мгла иная, чем вины возмездье,
4 Всем указуя должных дел черед,
Как указует нижнее деснице
Того, кто судно к пристани ведет,
7 Остановилось,[1104] — шедший в веренице,
Перед Грифоном, праведный собор
С отрадой обратился к колеснице;
10 Один, подъемля вдохновенный взор,
Спел: «Veni, sponsa, de Libano, veni!»[1105] —
Воззвав трикраты, и за ним весь хор.
13 Как сонм блаженных из могильной сени,
Спеша, восстанет на призывный звук,
В земной плоти, воскресшей для хвалений,
16 Так над небесной колесницей вдруг.
Возникло сто, ad vocem tanti senis,[1106]
Всевечной жизни вестников и слуг.[1107]
19 И каждый пел: «Benedictus qui venis!»[1108]
И, рассыпая вверх и вкруг цветы,
Звал: «Manibus о date lilia plenis!»[1109]
22 Как иногда багрянцем залиты
В начале утра области востока,
А небеса прекрасны и чисты,
25 И солнца лик, поднявшись невысоко,
Настолько застлан мягкостью паров,
Что на него спокойно смотрит око, —
28 Так в легкой туче ангельских цветов,
Взлетавших и свергавшихся обвалом
На дивный воз и вне его краев,
31 В венке олив, под белым покрывалом,
Предстала женщина,[1110] облачена
В зеленый плащ и в платье огне-алом.
34 И дух мой, — хоть умчались времена,
Когда его ввергала в содроганье
Одним своим присутствием она,
37 А здесь неполным было созерцанье, —
Пред тайной силой, шедшей от нее,
Былой любви изведал обаянье.
40 Едва в лицо ударила мое
Та сила, чье, став отроком, я вскоре
Разящее почуял острие,
43 Я глянул влево, — с той мольбой во взоре,
С какой ребенок ищет мать свою
И к ней бежит в испуге или в горе, —
46 Сказать Вергилию: «Всю кровь мою
Пронизывает трепет несказанный:
Следы огня былого узнаю!»
49 Но мой Вергилий в этот миг нежданный
Исчез, Вергилий, мой отец и вождь,
Вергилий, мне для избавленья данный.
52 Все чудеса запретных Еве рощ
Омытого росой[1111] не оградили
От слез, пролившихся, как черный дождь.
55 «Дант, оттого что отошел Вергилий,
Не плачь, не плачь еще; не этот меч
Тебе для плача жребии судили».
58 Как адмирал, чтобы людей увлечь
На кораблях воинственной станицы,
То с носа, то с кормы к ним держит речь,
61 Такой, над левым краем колесницы,
Чуть я взглянул при имени своем,
Здесь поневоле вписанном в страницы,
64 Возникшая с завешенным челом
Средь ангельского празднества — стояла,
Ко мне чрез реку обратясь лицом.
70 Но, с царственно взнесенной головой,
Она промолвила, храня обличье
Того, кто гнев удерживает свой:
73 «Взгляни смелей! Да, да, я — Беатриче.
Как соизволил ты взойти сюда,[1113]
Где обитают счастье и величье?»
76 Глаза к ручью склонил я, но когда
Себя увидел, то, не молвив слова,
К траве отвел их, не стерпев стыда.
79 Так мать грозна для сына молодого,
Как мне она казалась в гневе том:
Горька любовь, когда она сурова.
82 Она умолкла; ангелы кругом
Запели: «In te, Domine, speravi»,[1114]
На «pedes meos» завершив псалом.
85 Как леденеет снег в живой дубраве,
Когда, славонским ветром остужен,
Хребет Италии сжат в мерзлом сплаве,
88 И как он сам собою поглощен,
Едва дохнет земля, где гибнут тени,[1115]
И кажется — то воск огнем спален, —
91 Таков был я, без слез и сокрушений,
До песни тех, которые поют
Вослед созвучьям вековечных сеней;[1116]
94 Но чуть я понял, что они зовут
Простить меня, усердней, чем словами:
«О госпожа, зачем так строг твой суд!», —
97 Лед, сердце мне сжимавший как тисками,
Стал влагой и дыханьем и, томясь,
Покинул грудь глазами и устами.
100 Она, все той же стороны держась
На колеснице, вняв моленья эти,
Так, речь начав, на них отозвалась:
103 «Вы бодрствуете в вековечном свете;
Ни ночь, ни сон не затмевают вам
Неутомимой поступи столетий;
106 И мой ответ скорей тому, кто там
Сейчас стоит и слезы льет безгласно,
И скорбь да соразмерится делам.