58 И ты вопрос не хочешь произнесть,
Кто я, который больше, чем вся стая
Счастливых духов, рад тебя обресть.
61 Ты в этой вере прав: здесь обитая,
Большой и малый в Зеркало[1536] глядят,
Где видима заране мысль любая.
64 Но чтоб любви, которой я объят,
Бессонно зрящий, и всегда взволнован,
Как сладкой жаждой, не было преград,
67 Пусть голос твой, уверен, смел, нескован,
Мне явит волю, явит мне вопрос,
Которому ответ предуготован!»
70 Тогда я к Беатриче взор вознес;
Та, слыша мысль, улыбкой отвечала,
И, окрыленный, мой порыв возрос.
73 Я начал так: «Вы — те, кому предстало
Всеравенство[1537]; меж чувством и умом
Для вас неравновесия не стало;
76 Затем что в Солнце, светом и теплом
Вас озарившем и согревшем, оба[1538]
Вне всех подобий в равенстве своем.
79 Но мысль и воля[1539] в смертных жертвах гроба,
Чему ясна причина вам одним,
В своих крылах оперены особо;
82 И я, как смертный, свыкшийся с таким
Неравенством, творю благодаренье
За отчий праздник сердцем лишь своим.[1540]
85 Тебя молю я, в это украшенье
Столь дивно вправленный топаз живой,
По имени твоем уйми томленье».
88 «Листва моя, возлюбленная мной
Сквозь ожиданье, — так он, мне в угоду,
Ответ свой начал, — я был корень твой».
91 Потом сказал мне: «Тот, кто имя роду
Дал твоему[1541] и кто сто с лишним лет
Идет горой по первому обводу,[1542]
94 Мне сыном был, а им рожден твой дед;[1543]
И надо, чтоб делами довременно
Ты снял с него томительный запрет.[1544]
97 Флоренция, меж древних стен,[1545] бессменно
Ей подающих время терц и нон,[1546]
Жила спокойно, скромно и смиренно.
100 Не знала ни цепочек, ни корон,
Ни юбок с вышивкой, и поясочки
Не затмевали тех, кто обряжен.
103 Отцов, рождаясь, не страшили дочки,
Затем что и приданое, и срок
Не расходились дальше должной точки.
106 Пустых домов назвать никто не мог;
И не было еще Сарданапала,
Дабы явить, чем может стать чертог.
109 Еще не взнесся выше Монтемало
Ваш Птичий Холм, который победил
В подъеме и обгонит в час развала.[1547]
112 На Беллинчоне Берти[1548] пояс был
Ременный с костью; с зеркалом прощалась
Его жена, не наведя белил.
115 На Нерли и на Веккьо[1549] красовалась
Простая кожа, без затей гола;
Рука их жен кудели не гнушалась.
118 Счастливицы! Всех верная ждала
Гробница,[1550] ни единая на ложе
Для Франции[1551] забыта не была.
121 Одна над люлькой вторила все то же
На языке, который молодым
Отцам и матерям всего дороже.
124 Другая, пряжу прядучи, родным
И домочадцам речь вела часами
Про славу Трои, Фьезоле и Рим.
127 Казались бы Чангелла[1552] между нами
Иль Сальтерелло[1553] чудом дивных стран,
Как Квинций иль Корнелия — меж вами.[1554]
130 Такой прекрасный, мирный быт граждан,
В гражданственном живущих единенье,
Такой приют отрадный был мне дан
133 Марией,[1555] громко призванной в мученье;
И, в древнем вашем храме восприят,
Я Каччагвидой стал в святом крещенье.
136 Моронто — брат мне, Элизео — брат;
Супругу взял я из долины Падо;[1556]
Отсюда прозвище ее внучат.[1557]
139 Я следовал за кесарем Куррадо,[1558]
И мне он пояс рыцарский надел,
Затем что я служил ему, как надо.
142 С ним вышел я, как мститель злобных дел,
На тех, кто вашей вотчиной законной,
В чем пастыри[1559] повинны, завладел.
145 Там, племенем нечистым отрешенный,[1560]
Покинул я навеки лживый мир,
Где дух столь многих гибнет, загрязненный,
148 И после мук вкушаю этот мир».
1 О скудная вельможность нашей крови!
Тому, что гордость ты внушаешь нам
Здесь, где упадок истинной любови,
4 Вовек не удивлюсь; затем что там,
Где суетою дух не озабочен,
Я мыслю — в небе, горд был этим сам.
7 Однако плащ твой быстро укорочен;
И если, день за днем, не добавлять,
Он ножницами времени подточен.
10 На «вы», как в Риме стали величать,[1561]
Хоть их привычка остается зыбкой,
Повел я речь, заговорив опять;
13 Что Беатриче, в стороне, улыбкой
Отметила, как кашель у другой[1562]
Был порожден Джиневриной ошибкой.
16 Я начал так: «Вы — прародитель мой;
Вы мне даете говорить вам смело;
Вы дали мне стать больше, чем собой.
19 Чрез столько устий радость овладела
Моим умом, что он едва несет
Ее в себе, счастливый до предела.
22 Скажите мне, мой корень и оплот,
Кто были ваши предки и который
В рожденье ваше помечался год;
28 Как уголь на ветру горит сильней,
Так этот светоч вспыхнул блеском ясным,
Внимая речи ласковой моей;
31 И как для глаз он стал вдвойне прекрасным,
Так он еще нежней заговорил,
Но не наречьем нашим повсечасным:
34 «С тех пор, как «Ave» ангел возвестил
По день, как матерью, теперь святою,
Я, плод ее, подарен свету был,
37 Вот этот пламень, должной чередою,
Пятьсот и пятьдесят и тридцать крат
Зажегся вновь под Львиною пятою.[1564]
40 Дома, где род наш жил спокон, стоят
В том месте, где у вас из лета в лето
В последний округ всадники спешат.[1565]
43 О прадедах моих скажу лишь это;
Откуда вышли и как звали их,
Не подобает мне давать ответа.
46 От Марса к Иоанну,[1566] счет таких,
Которые могли служить в дружине,
Был пятой долей нынешних живых.
49 Но кровь, чей цвет от примеси Феггине,
И Кампи, и Чертальдо помутнел,[1567]
Была чиста в любом простолюдине.
55 Чем чтобы с вами жил пропахший смрадом
Мужик из Агульоне[1569] иль иной
Синьезец,[1570] взятку стерегущий взглядом!
58