нежнейшее, цвета слоновой кости зело, побеждавшее сверканием своим свет зажженных факелов, он был охвачен и побежден таким вожделением, что упал замертво в ее объятия; а придя в себя, он стал перед ней на колени и, усадив ее прямо перед собой, подобно мадонне на престоле, сказал так:
— Поклоняюсь тебе, благодатное чрево, в котором должен быть зачат светоч всего христианства.
И, сказав это и поцеловав девственную ее лилию, он страстно припал к ее нежнейшим розовым устам и, не расставаясь с ними ни на мгновение, заключил девушку в объятия и бросился с нею на приготовленную постель. И всякий легко может себе представить, чем занимались они всю ночь; мне же доподлинно известно, что они не только в согласии с тем, что было открыто девушке, дошли до пятого евангелиста, но и до семи даров духа святого.
И хотя Барбара принимала эту пищу лишь в качестве духовной, однако, поразмыслив наедине, она решила, что это самое приятное и сладостное, что только может совершить или отведать смертный. И так как игра эта под конец ей понравилась, то, для того чтобы иметь полную уверенность в зачатии будущего евангелиста, они каждую ночь все с большим рвением сходились для любовных сражений, и, продолжая наслаждаться таким образом, она и вправду забеременела; а когда несомненные признаки убедили в том обоих, монах, опасаясь за свою жизнь, сказал:
— Дочь моя, ты видишь, что, как того пожелал господь, мы уже достигли цели, к которой стремились: ты беременна и, с помощью творца, должна родить. Я намереваюсь потому обратиться к святейшему папе и сообщить ему об этом божественном чуде, чтобы он послал сюда двух своих кардиналов, которые объявят младенца святым при самом его рождении, вследствие чего он будет возвеличен и чтим превыше всех святых.
Девушкой, которая, как сказано, была очень чиста и потому легко поверила этому, овладело новое честолюбивое мечтание, и ей было приятно, что ради нее монах отправится в этот путь. Он же, видя ясно, что с каждым днем сосуд нового евангелиста увеличивается, быстро собрался в дорогу и, получив от Барбары кое-что для подкрепления своего чрева и простившись с нею не без огорчения, отправился в путь. В скором времени он находился уже в Тоскане. Что делал он потом и где бывал, обманывая других новыми хитростями и уловками, пусть поразмыслит об этом тот, кем не владеет страсть; следует, однако, считать за достоверное, что всюду, куда только прибывал этот предтеча антихриста, он давал предвкушать всем, кто в него верил, божественность райского бытия ангелов. Что сталось с Барбарой, оставшейся беременной и долго напрасно ждавшей обещанных кардиналов, и как разрешилась она от бремени — ничто не побуждает меня заняться выяснением этих обстоятельств. Но я знаю, что таковы бывают плоды, листья и цветы, приносимые общением с этими плутами-монахами.
И какая же человеческая душа окажется способной устоять в стольких сражениях, сколько, как мы видим, постоянно устраивают, обманом и предательством, эти, не скажу — святые, братья, но, скорее, слуги самого дьявола? И так как они недавно заметили, что те, кто обладает разумом, распознают все грязные стороны их извращенной жизни, то как последнее средство они решили притворяться святыми. А чтобы заставить набожных людей поверить в их очевидные обманы, а легковерных — коснуться их рукой, они, говорю я, отыскивают тех, кто едва избежал виселицы и пребывает в крайней нужде, и, подкупив их небольшим количеством денег, они заставляют их притворяться — кого скрюченным, кого слепым, а кого пораженным неизлечимыми болезнями; и когда они видят, что собралась большая и плотная толпа несведущих людей, которые и не знают, кого послушать, эти обманщики велят всем этим приговоренным к смерти убийцам подходить к ним, дабы, прикоснувшись к краям их одежд, обладающих, по их словам, свойствами мощей прежних святых, возопили они громким голосом, что, дотронувшись до святого проповедника, они чувствуют себя исцеленными от болезни и в связи с этим молят о пощаде; и тут начинают звонить в колокола, устраивают длинные процессии и записывают об этом в хроники. И вот благодаря таким дьявольским уловкам молва летит и распространяется из одного королевства в другое, пока волей-неволей не случается так, что тот, кто распознал их обманы, не объявит, что лжи верят как истине, однако простой народ и лицемеры держат и считают его за еретика. А то, что это именно так, помимо очевидных фактов, которые мы все видели в наше время, подтверждает и только что рассказанная новелла, показавшая нам плоды, которые приносит их показная святость; и хотя подобает испытывать заслуженную скорбь и сострадание в связи с теми обманами, которые столь подлый обманщик совершил по отношению к названной благородной даме, то, что последует ниже, будет воспринято не без величайшего удовольствия и радости.
Новелла третья
Славнейшему поэту Джованни Понтано[41]
Брат Николо да Нарни, влюбленный в Агату, добивается исполнения своего желания; является муж, и жена говорит ему, что монах с помощью некоторых реликвий освободил ее от недуга; найдя штаны у изголовья кровати, муж встревожен, но жена говорит, что это — штаны святого Гриффона[42]; муж верит этому, и монах с торжественной процессией относит штаны домой.
Если от разных друзей, как от самого себя, великолепный мой Понтано, ожидают восхвалений и всяких приятных слов, то и я, хотя я и принадлежу к числу твоих самых незаметных друзей, считаю, однако, своим долгом стремиться всячески тебе угодить. Зная же, что ты наделен таким числом редчайших достоинств, что мы можем по заслугам называть тебя светочем риториков и зерцалом поэтов, не говоря о других замечательных качествах, коими ты обладаешь, и видя, что они замараны лишь одним пятном, которое легко можно смыть, я никоим образом не захотел умолчать о нем: это постоянное и тесное твое общение с монахами разного рода. Ты можешь сам рассудить, что это является для человека твоего благородства большим и более предосудительным недостатком, чем стакнуться с еретиками, ибо с ними общаются лишь ростовщики, развратники и злонамеренные люди для того только, чтобы под видом такой лицемерной беседы можно было обмануть товарища. А поскольку ты не волк, то и не следует подбивать свой плащ его шкурой; сверни, прошу тебя, со столь предосудительной и вредоносной дороги и окончательно решись не только совсем отказаться от такого общения, но и навечно изгнать их из своего дома, как если бы они были больны заразнейшей чумой. И, сделав это, ты отведешь в будущем от себя всякое подозрение, а им не дашь возможности проникать через врата твоей дружбы и отравлять своим присутствием общество твоих друзей, как они имеют обыкновение это делать. А чтобы не видеть, как ты устремляешься к означенной пропасти, помимо приведенных рассуждений моих я покажу тебе, с помощью моего повествования и как пример для твоих будущих поступков, в нижеследующей новелле, тебе посвященной, какой плод принесла дружба одного святого монаха с медиком из Катании, более чем другие ему приверженным, хотя он и был весьма ревнивым, и как с помощью наитончайших уловок этот бедняга был предан и обведен вокруг пальца женой и братом-монахом.
Как хорошо известно, благородная и славная Катания считается одним из самых значительных городов острова Сицилии. Не так давно там жил некий доктор медицины, магистр Роджеро Кампишано. Хотя он и был отягчен годами, он взял в жены молодую девушку. Звали ее Агатой, происходила она из очень почтенного семейства названного города и, по общему мнению, была самой красивой и прелестной женщиной, какую только можно было найти тогда на всем острове, а потому муж любил ее не меньше собственной жизни. Но редко или никогда даже такая любовь не обходится без ревности.
И в скором времени, без малейшего повода, доктор стал так ревновать жену, что запретил видеться не только с посторонними, но и с друзьями и родственниками. И хотя магистр Роджеро, как казначей миноритов, их поверенный, словом — как лицо, посвященное во все их дела, был у них своим человеком, все же для большей верности он приказал своей жене избегать их общества ничуть не менее, чем общества мирян. Случилось, однако, что вскоре после этого прибыл в Катанию минорит, которого звали братом Николо да Нарни. Хотя он имел вид настоящего святоши, носил башмаки с деревянными подметками, похожие на тюремные колодки, и кожаный нагрудник на рясе и хотя он был полон ханжества и лицемерия, тем не менее он был красивым и хорошо сложенным юношей. Этот монах изучил богословие в Перуджии и стал не только славным знатоком францисканского учения, но и знаменитым проповедником; кроме того, согласно его собственному утверждению, он был прежде учеником святого Бернардина, от которого, как говорил, получил некие реликвии, чрез чудесную силу которых бог явил и являет ему постоянно многие чудеса. По этим причинам, а также благодаря благоговейному отношению всех к его ордену проповеди его вызывали огромное стечение народа. И так случилось, что однажды утром во время обычной проповеди он увидел в толпе женщин мадонну Агату, показавшуюся ему рубином в оправе из множества белоснежных жемчужин; поглядывая на нее по временам искоса, но ни на мгновение не прерывая своей речи, он не раз говорил себе, что можно будет назвать счастливцем того, кто заслужит любовь столь прелестной женщины. Агата, как это обыкновенно бывает, когда слушают проповедь, все время смотрела в упор на проповедника, который показался ей необычайно красивым; и ее чувственность заставляла ее втайне желать, чтобы муж ее был таким же красивым, как проповедник; она подумала также, а потом и решила пойти к нему на исповедь. Приняв это решение, она направилась к монаху, как только увидела, что тот сходит с кафедры, и попросила его назначить ей время для исповеди. Монах, в глубине души испытавший величайшее удовольствие, чтобы не обнаружить своих позорных помыслов, ответил, что исповедь не входит в его обязанности. На это дама возразила: