селые и отрадные края и, прибыв в милую и приятную страну, развеселить слушателей, чтобы иными забавными и любезными рассказами заслужить их благодарность. Памятуя о них и первым делом о моей ясной Звезде[112], с помощью которой я надеюсь достроить свое здание, я расскажу десять новых новелл, которые составят вторую часть моего Новеллино. В них будет рассказано несколько забавных случаев, никому не обидных. Мешая старое с новым, я буду соединять их в должном порядке. И прежде всего, не без причины, я начну с рассказа о гнусном недуге ревности и ее вредоносном действии, как это изображается в следующей веселой новелле, посвященной мною дону Федериго Арагонскому[113].
Новелла одиннадцатая
Славнейшему принцу дону Федериго Арагонскому, второму сыну короля
Джоанни Торнезе из ревности водит с собой жену, переодетую мужчиной; влюбленный в нее рыцарь, прибегнув к тонкой хитрости, плотски познает ее в присутствии приятеля ее мужа; муж в бешенстве отводит жену домой; дело разъясняется, и, после того как Джоанни умирает с горя, жена его вновь выходит замуж и наслаждается жизнью.
Хотя, прекраснейший государь, многие поэты описывают ревность как любовную страсть, возбуждаемую нежным, сладостным и всеохватным пламенем любви, однако, из-за плачевных результатов, которые она постоянно, как мы видим, приносит, болезнь эту почитают непереносимым мучением, сопровождаемым величайшими страданиями души и тела; поэтому-то столь тверды и терпки на вкус плоды, которые приносит это ядовитое растение, а его горечь столь резка и сильна, что никогда бы не нашелся или нашелся бы очень редко такой человек, пораженный этим недугом, который бы считал, что ему удалось избежать буйных водоворотов Харибды и не погибнуть в клокочущем зеве Сциллы. Поэтому в следующей новелле ты услышишь о новом виде ревности и о странной предусмотрительности одного безумного ревнивца, который, полагая, что его жене следует остерегаться не только ухаживаний любовников, но и попросту того, чтобы кто-либо увидел ее в женском наряде, сам стал причиной того, что однажды, почти на его глазах, плотски познал ее один рыцарь.
Переходя к предмету обещанного повествования, скажу, что во времена славнейшего моего государя, герцога Филиппо-Мария Висконти[114], проживал в Милане изящный и благородный рыцарь по имени мессер Амброзио дель Андриани, молодой, богатый, красивый и в приличиях изощренный. Вследствие возвышенности своего благородного ума он пожелал увидеть порядки и деяния христианских князей и посетил многие страны в пределах и за пределами Италии. Услышав наконец о пышной и великолепной жизни, которая установилась в Неаполе благодаря вечной памяти деду твоему королю Альфонсу, молодой рыцарь решил удовлетворить свое желание и посмотреть на нее; и потому, положив в кошелек тысячу флоринов и обзаведясь лошадьми, слугами и приличными его званию одеждами, он отправился в Неаполь. Осмотрев различные части города, достойные своей славы, а также поразительные его окрестности, рыцарь решил про себя, что действительность ни в чем не опровергла дошедшей до него молвы. По этой причине, а также ради приведшей его сюда цели он решил, не торопясь и наслаждаясь, остаться в Неаполе, пока хватит ему взятых с собой денег. Он близко сошелся с несколькими благородными капуанцами, и те водили его по празднествам, по церквам и турнирам, где женщины собирались толпами. Присмотревшись к ним, наш рыцарь заметил однажды своим друзьям, что неаполитанские женщины, по его мнению, более обладают женской грацией и прелестью, чем телесной красотой.
При этом разговоре присутствовал один из его самых близких друзей, юноша по имени Томмазо Караччоло, который, подтвердив правильность этого замечания, прибавил однако:
— Если бы судьба позволила тебе увидать одну молодую женщину из Нолы[115], жену сапожника Джоанни Торнезе, то не сомневаюсь, что, подобно всем другим, ты все же признал бы ее самой красивой женщиной из виденных тобою в Италии. Но это представляется мне почти невозможным, так как муж держит ее взаперти. И поступает он так по причине своей неслыханной ревности, а также потому, что опасается синьора герцога Калабрийского[116], который, якобы прослышав о такой красоте, хочет испытать ее на деле; вот почему никому, даже из самых близких, никогда не случается не только видеть ее, но даже помышлять об этом; и если правда то, что утверждала одна из ее соседок, находящаяся у меня в услужении (не знаю, верить ли этому), то вы услышите нечто необычайное. Чтобы не оставлять жену одну дома, Джоанни всюду, куда только сам идет, берет ее с собой переодетою мужчиной; таким образом он избегает подозрений и живет в свое удовольствие, как никто из нашего народа. Но если ты хочешь, пойдем туда и попытаемся ее увидеть.
И, не тратя лишних слов, они сразу же направились к лавке сапожника; подойдя к ней, Томмазо сказал:
— Хозяин, нет ли у вас пары хороших сапог для мессера Амброзио?
На это тот отвечал:
— Конечно, есть для вашей милости.
И, пригласив рыцаря войти и усадив его, он стал примерять ему сапоги. Томмазо же, желая выиграть время, обратился к ним и сказал:
— Ну а я зайду здесь поблизости по одному делу, пока вы будете выбирать сапоги.
И, удалившись под этим предлогом, он оставил хозяина, начавшего обувать рыцаря. Сапожник, как это всегда делается, наклонил голову, а мессер Амброзио, поверх его головы, стал поглядывать во все стороны, занятый одной только мыслью — не увидит ли он где-нибудь красавицу; и наконец, когда он устремил взор на маленькую подъемную дверцу, ведущую в подвал, ему посчастливилось заметить женщину, которая стояла внизу и глядела на него. Увидев ее и рассмотрев очаровательную, неподражаемую прелесть ее лица, он пришел к заключению, что красота ее еще более совершенна, чем говорил ему Томмазо. Пока хозяин долго возился, стараясь его как следует обуть, он имел возможность не только хорошенько разглядеть молодую женщину, но и выразить ей, при помощи нежных и любовных знаков, как сильно воспылал он к ней страстью. Молодая женщина, будучи неглупой, понимала, что вследствие чрезвычайной бдительности мужа ей никак невозможно удовлетворить блестящего рыцаря, и, хотя ей было весьма приятно, что она ему понравилась, она решила ничем не проявлять своей благосклонности и не выражать согласия. Когда наконец обуванье кончилось и рыцарь заплатил хозяину двойную цену, он сказал ему с веселым лицом:
— По правде сказать, я еще никогда не носил сапог, которые были бы мне так по ноге. Делайте мне каждый день еще по паре, и я вам буду всегда платить столько же.
Обрадовавшись такой удаче и считая большим счастьем, что в его лавку зашел такой любезный и щедрый рыцарь, хозяин, в надежде поживиться на его счет, ответил:
— Да благословит вас бог, а я обещаю, что всегда буду служить вам, как только смогу лучше.
Встретившись затем со своим Томмазо, ликующий мессер Амброзио в точности рассказал ему о том, насколько с самого начала была к нему благосклонна судьба. Он заявил, что лицо молодой женщины так прекрасно, что ему никогда еще не приходилось видеть ничего подобного; однако полного суждения высказать он не может, пока не увидит остального. Он просил также приятеля, чтобы тот в этом деле не поскупился на мудрые советы. Хотя Томмазо не питал никаких надежд, все же, будучи истинным другом и желая услужить мессеру Амброзио, он навострил свой ум, и тут же на месте, не уклоняясь от обсуждаемого вопроса, они перебрали все пути и способы, какие только могли прийти в голову пылкому любовнику; наконец, остановившись на одном решении, они согласились выждать, пока время и место позволят им его осуществить. И так как рыцарь продолжал ежедневно покупать сапоги по условленной цене, то сапожник, чтобы приманить его окончательно, начал ухаживать за ним и даже несколько раз за перегородкой своей лавки угощал его по утрам легким завтраком, что доставляло рыцарю немалое удовольствие; и так продолжалась их дружба.
В день святой Екатерины[117], когда народ, собираясь кучками, отправляется в Формелло[118], рыцарь, прогуливаясь перед королевским замком, неподалеку от которого он проживал, решил посмотреть, не отправится ли на праздник и Джоанни Торнезе вместе со своей женой. Прождав немного, он завидел издали Джоанни, направлявшегося в его сторону под руку с молодым студентом, и тотчас же понял, что его предположения оправдались. Но когда к сапожнику по дороге пристал один из его близких друзей и кумовьев, спросивший его, кто этот юноша, то Джоанни ответил ему, как отвечал уже многим другим, что это его свояк, родом из Нолы, студент-медик, приехавший сюда, чтобы повидать свою сестру. Разговаривая таким образом, они подошли к тому месту, где прогуливался рыцарь, и, сняв шляпы, поздоровались с ним. На их приветствие рыцарь ответил таким же образом. Он посмотрел в упор на студента и, с уверенностью признав в нем ту, которую ждал с таким нетерпением, спросил их, весело улыбаясь, куда они идут. Те ответили, что держат путь к церкви святой Екатерины. Мессер Амброзио, словно желая прогуляться, пошел с ними рядом и по дороге сказал:
— Я тоже собирался пойти туда и, будучи совсем один, поджидал здесь слугу или какого-нибудь человека, знающего дорогу, чтобы он проводил меня; но так как никто не явился, то я пойду с вами.
На том они и порешили, и когда прибыли туда, где происходило празднество, то рыцарю, благодаря тому, что там была большая толпа, удалось не раз пожать руку новичку студенту и показать ему этим, что он признал его. Молодая женщина, хорошо понимавшая, в чем дело, отвечала ему тем же, и рыцарь, начавший надеяться на удачу, испытал от этого крайнее удовлетворение. Еще с утра он заблаговременно предупредил своего хозяина, что тот должен был отвечать и делать для содействия его замыслам, а также наказал своим слугам, чтобы они не появлялись до самого вечера. Дождавшись вместе со своими спутниками конца праздника, рыцарь вернулся с ними домой; и, подходя уже к своей гостинице, он взял Джоанни за руку и заговорил так: