Услыша, что его зовут, Лоизи, хотя ему и не хотелось уходить от огня, направился все же легким шагом в конюшню, чтобы унять своих лошадей, оставив Мартину в обществе других прокаженных, мужчин и женщин. Но не успел он войти в конюшню, как свирепый злодей нанес ему по голове такой удар топором, что Лоизи упал мертвым на землю, не успев даже вскрикнуть. И хотя злодей знал, что юноша уже мертв, однако он все же нанес ему еще несколько безжалостных ударов по голове. Затем, оставив его там, убийцы отправились к несчастной девушке, и так как они были вроде главарей у прокаженных, то они приказали всем разойтись по местам, что и было тотчас исполнено. Несчастная Мартина осталась одна и начала спрашивать о своем Лоизи, но не получила никакого ответа. Затем убийца выступил вперед и сказал ей своим хриплым и грубым голосом:
— Будь терпеливой, дочка, так как мы только что убили твоего молодца, и потому тебе нечего больше на него надеяться; я же намерен до конца жизни наслаждаться твоим прелестным телом.
О сердечные и жалостливые дамы, удостоившие прочитать или прослушать рассказанное в моей горестной новелле ужаснейшее, неслыханное происшествие, — вы, которые когда-либо сильно любили своего мужа или пылали страстью к другому любовнику! И вы, влюбленные юноши, уже достигшие цветущего возраста, у которых любовь когда-либо сжигала сердце своим пламенем! Я прошу вас, тех и других, если есть в вас хоть сколько-нибудь человечности, помогите мне своими самыми горькими слезами оплакать то острое, невыносимое горе, которое испытала в это мгновение более всех других женщин несчастная девушка и которое никак не может и не умеет описать мое перо. Ибо, когда я хочу рассказать что-либо об этом, передо мной встают ужасные образы этих прокаженных, стоявших около несчастной девушки; я вижу их воспаленные глаза, вылезшие брови, сломанные носы, их опухшие разноцветные щеки, вывороченные и гноящиеся губы, их вытянутые, гадкие, скрюченные руки, весь их облик, более похожий на дьявольский, чем человеческий; и все это действует на меня так сильно, что не дает дальше писать моей дрожащей руке.
Вы же, слушающие меня с состраданием, рассудите сами, о чем она думала и каким ужасом (не говоря уже о горе) она была объята, увидя себя среди двух свирепейших псов, которые были так распалены, что каждому из них страстно хотелось первому быть ее осквернителем. Она испускала отчаянные крики, билась головой о стену и несколько раз лишалась чувств и снова приходила в себя с оцарапанным и окровавленным нежным лицом. Убедившись, что она ниоткуда не может ждать помощи или защиты, она без малейшего страха решила последовать за Лоизи и сопутствовать ему в смерти, как сопутствовала ему в жизни. И, обратившись к этим хищным зверям, она сказала:
— О безжалостные и бесчеловечные души, заклинаю вас именем божьим, после того как вы лишили меня единственного сокровища моей жизни и прежде чем вы предпримете что-либо с моим телом, окажите мне единственную милость и позвольте хоть разок взглянуть на мертвое тело моего несчастного мужа, отвести над ним душу и омыть его окровавленное лицо моими горькими слезами.
Прокаженные, которые менее всего догадывались о том, что она задумала совершить, а также желали ей угодить, любезно удовлетворили ее просьбу и отвели ее к месту, где лежал мертвым несчастный Лоизи. Увидя его, она пришла в безумное бешенство и с криком, потрясшим небо, без всякого удержу бросилась на него ничком. И когда она, казалось, несколько насытилась своими слезами и поцелуями, она посмотрела сбоку на своего возлюбленного и увидала у него оставленный убийцами кинжал; и, хотя у нее был при себе наготове небольшой нож для выполнения своего ужасного замысла, она подумала, что этот путь короче и скорее приведет ее к осуществлению ее намерения. Она осторожно извлекла кинжал и, спрятав его между собою и мертвым телом, сказала:
— Прежде чем приготовленная сталь пронзит мое сердце, я призываю тебя, милая душа моего владыки, только что насильственно удаленная из этого измученного тела, и прошу тебя не томиться, поджидая мою душу, которая добровольно соединится с тобою. Вечная любовь, вспыхнувшая у нас обоих одинаковым пламенем, тесно свяжет нас там; и если нашим бренным телам не было дано в назначенный срок насладиться друг другом в этой жизни, явив образ единой любви, — я хочу, чтобы они были постоянно связаны вместе, наслаждались друг другом и вечно пребывали в том месте, которое им назначит судьба. Ты же, благородное и горячо любимое тело, прими в дар и в родство мое тело, которое с такой охотой спешит последовать за тобою всюду, куда ты отправишься. Не для наслаждения, но в качестве жертвы предназначено было оно тебе. Погребальным же ладаном, которым принято сопровождать похороны, да послужит нам наша кровь, смешанная и гниющая в этом гнусном месте, а также слезы наших жестоких родителей.
Сказав это — хотя ей и хотелось еще дольше плакать и жаловаться, и у нее остался еще ряд других горестных слов, — она решила немедленно завершить свой последний намеченный путь. Она ловко укрепила рукоятку кинжала на груди мертвого тела, направила его острый клинок прямо против своего сердца и, без колебания и страха надавив на него так, что холодная сталь пронзила ее насквозь, воскликнула:
— О жестокие псы, берите же добычу, которой вы так сильно добивались!
И, крепко обняв своего мертвого возлюбленного, она ушла из этой горестной жизни. Прокаженные же едва успели услышать эти последние слова, как увидели, что сталь больше чем на пядь выступила из ее спины. Они чуть не умерли от печали и, опасаясь за свою жизнь, тотчас же вырыли в конюшне большую яму и похоронили в ней оба тела в том самом положении, как они лежали.
Такова была горестная и жесточайшая кончина пары любовников, историю которых рассказало мое жалостное перо. За этим последовала длительная и смертельная распря между их отцами, и много произошло кровавых схваток между их слугами. Но правосудию божию не было угодно допустить, чтобы столь великое злодеяние осталось неотомщенным, — и убийцы понесли кару. Когда со временем между прокаженными произошла ссора, один из них открыл, как произошло это дело. Услышав об этом, упомянутые бароны, согласившись между собою, послали людей в этот приют и, раскопав яму, нашли трупы благородных и несчастных любовников, и, хотя они были попорчены разложением, кинжал еще свидетельствовал об их жестокой и злой смерти. Их забрали из этого гнусного места, положили в деревянный гроб и увезли, а затем заперли все двери приюта и подожгли его снаружи и изнутри, так что все прокаженные, сколько их там было, в течение нескольких часов превратились в пепел вместе со всем своим имуществом, домами и церковью. Тела же покойных были перевезены в город Нанси при всеобщей печали, плаче и трауре не только родных, друзей и горожан, но и иностранцев. Они были погребены в одной гробнице, с благолепной и торжественной службой. А на гробнице начертали в память о двух несчастных любовниках следующие слова: «Завистливая судьба и злая доля привели к жестокой смерти двух покоящихся здесь любовников, Лоизи и Мартину, погибших в горестной страсти. Плачь и рыдай, ты, читающий это».
Не менее ужасной и дикой, чем достойной слез и жалости, можно назвать рассказанную историю, содержание которой, уж и не знаю, даст ли другим то, что оно дало мне; и вот теперь, когда я вдруг повстречаю нищего или вдруг вспомню о чем-либо подобном, то всегда перед моими глазами предстают те двое несчастных молодых людей, в этом мерзком хлеву, крепко обнявшиеся и мертвые, покрытые грязью и залитые своей же собственной кровью, и от этого меня не только покидает всякое милосердное сострадание, которое я обычно испытывал по отношению к этим пораженным болезнью людям, но во мне зарождается столь большая ненависть, что кажется, сама природа подвигает меня на месть каждому из них за тех двоих несчастных любовников. А поскольку я помню, что ранее я обещал скрашивать какой-нибудь новой шуткой причиненные моим рассказом страдания, то теперь я отвожу мое перо от повествования о подобных несчастиях и, оставляя бедных любовников с миром, поведаю далее о другом случае, весьма отличном от рассказанного, каковой одни будут читать со слезами, а другие с не прекращающимся до самого конца смехом.
Новелла тридцать вторая
Великолепному мессеру Дзаккарии Барбаро[229]
Некая венецианка, помимо других многочисленных поклонников, любима одним флорентийцем. Он подсылает к ней свою служанку и приглашает ее от имени настоятельницы монастыря Санта-Кьяра[230]. Муж и она верят этому, и ее ведут, с тончайшим обманом, в дом флорентийца, где ночью вспыхивает пожар. Начальник ночной стражи отправляется пособить беде, находит даму, которую он тоже любит, и велит посадить ее в тюрьму; служанка флорентийца весьма искусно освобождает ее, а сама остается в тюрьме. Утром старуху ведут вместо молодой женщины в сенат; начальник ночной стражи остается в дураках, а дама возвращается к мужу без всякого посрамления.
Если, великолепный и великодушнейший мессер Дзаккария, тебе на какое-то время запрещено теми, кто облечен властью, вкушать нежные и сладкие плоды твоей славной родины[231], то, я не сомневаюсь, тебе доставит большое удовольствие насладиться ароматом ее прекрасных цветов; но этой-то причине и в память о нашей постоянной дружбе я решил изобразить для тебя в нижеследующей новелле ваши прелестные венецианские цветы, которые, хотя они и были сорваны флорентийской рукой, все-таки доставят тебе удовольствие по самой своей сути, ибо осмотрительные и мудрые люди имеют обыкновение на досуге развлекаться подобными веселыми историями. Vale.
Насколько мне помнится, недавно в твоем присутствии, среди других приятных разговоров, твои земляки-венецианцы взаправду рассказали мне, что года два тому назад жил в Венеции некий золотошвей, по имени Джулиано Сулько, которого судьба наделила, помимо прочих земных благ, женой, по общему мнению, красивейшей и прелестнейшей женщиной во всей Венеции. Она не только отличалась большой честностью и многими другими женскими добродетелями, но и была искуснейшей мастерицей по части вышивания и вместе со своим мужем столько зарабатывала, что они скопили великое множество сотен флоринов. Слух о ее красоте распространился по всей Венеции, вследствие чего многие молодые люди как из знати, так и из простого народа, местные жители и иностранцы, были пылко влюблены в Джустину (таково было ее имя). Она же, будучи, как сказано, столь же честной, сколь и прекрасной, казалось, хранила твердейший лед в своем юном сердце, так что ни одна раскаленная стрела Амура не могла гуда проникнуть, и всех своих вздыхателей со всеми их уловками и ухаживаниями она не ставила ни во что и обходилась с ними хуже, чем с рабами, несмотря на всю их знатность, красоту, молодость и богатство. Убедившись в этом, ее муж не только совершенно отказался от прежней ревности, вызванной чрезмерной любовью к ней, но стал любить ее вдвое сильнее и возложил на нее все бремя, вожжи и кормило ее собственной и их общей чести. Она же, будучи благоразумной, не возгордилась от такой свободы, но продолжала приумножать свою добродетель и добрую славу.