И вот случилось, что среди многочисленных и назойливых поклонников, тщетно преследовавших Джустину по пятам, был один молоденький флорентиец, столь же лукавый и опытный в подобных делах, сколь любезный и красивый, который вел в Венеции большие торговые дела как для себя лично, так и по поручениям. Убедившись по многим очевидным признакам в честности молодой женщины, которую ни подарки, ни красивая наружность ее поклонников не могли побудить к похоти, он решил опутать ее искусным обманом. И, так как у него была в доме старуха славонка[232], женщина бывалая, опытная и сметливая, он подробно разъяснил ей все, что она должна была выполнить. Старуха немедленно набрала разной тонкой зелени и, приготовив из нее превосходный салат, отправилась в дом Джулиано и, поклонившись ему с приятной улыбкой, сказала:
— Настоятельница монастыря Санта-Кьяра посылает вам овощей из нашего сада и просит оказать ей любезность, отпустив на пробу фунт золота для некоторых вышиваний, к которым уже приступили ее монахини; и если дело, как она полагает, пойдет у них на лад, то она будет у вас забирать по нескольку фунтов в месяц.
Джулиано, очень обрадованный этим, поблагодарил настоятельницу за подарок, тотчас же набрал фунт лучшего золота и, указав его цену, сказал старухе, что всегда будет готов ей служить. Довольная этим, посланница возвратилась к своему хозяину и получила от него новое предписание, согласно которому немного времени спустя снова явилась к золотошвею с корзиной превосходных плодов и сказала ему с сияющим видом:
— Мадонна кланяется вам и благодарит; она велела передать, что присланное вами золото пошло впрок, и просит отпустить еще десять фунтов; и такие заказы вы будете получать ежедневно, извлекая из этого немалую прибыль. Кроме того, она посылает вам немного плодов из монастырского сада, в знак уважения к вашей супруге, и сообщает, что непременно хочет познакомиться с нею, как потому, что много слышала о ее добродетели и честности, так и потому, что она, говорят, первая рукодельница в нашем городе, и наши девушки могли бы у нее поучиться различным искусным приемам. И потому настоятельница убедительно просит вас, если вы найдете это возможным, отпустить вашу супругу на наш престольный праздник, который будет в скором времени, и она весьма приятно проведет у нас два-три дня в обществе племянниц и невесток настоятельницы. И для этого она попросит упомянутых благородных дам, хотя они и принадлежат к высшей знати города, чтобы они заехали к вам на дом и с почетом отвезли вашу супругу; и тем же самым способом вам доставят ее обратно.
Мастер, зная обычай венецианских дам отправляться в определенные дни года в тот из монастырей, в котором у них были подруги или родственницы (ибо в остальное время года доступ туда закрыт), и проводить там несколько дней, не заподозрил здесь никакого обмана, так как был уверен, что это приглашение, так же как и покупка золота, исходит от настоятельницы. Кроме того, он, как мы уже говорили выше, питал полное доверие к испытанной добродетели своей жены; потому он даже не задумался над этим и ответил, что охотно пошлет жену на праздник, как и когда будет угодно настоятельнице; и что, как только упомянутые дамы соблаговолят подъехать к его дому, он охотно отпустит жену вместе с ними. Затем он вручил старухе заказанное золото, которое было ему хорошо оплачено, и, оставшись с женой, необычайно радовался завязанному с этой дамой знакомству. Бесконечно долгим казалось ему время, отделявшее их от праздника, а особенно его жене, отчасти потому, что ей очень хотелось завязать столь выгодную для настоящего и будущего дружбу с настоятельницей, но еще больше потому, что она желала познакомиться и поразвлечься с молодыми монахинями, как это принято у светских дам. Когда старуха возвратилась к хозяину, они оба сильно порадовались, что задуманное ими дело идет как нельзя лучше. Когда же настал ожидаемый день, флорентиец приказал тайком привести к себе в дом восемь публичных женщин и определил, кто из них будет вдовой, кто — замужней дамой, а кто — девушкой, а затем роскошно их всех разодел и принарядил, словно это и впрямь были первые дамы в Венеции. Когда они были готовы, он усадил их в закрытую по венецианскому обыкновению лодку[233] вместе с множеством рабынь, служанок и старухой посланницей; после чего они, сделав большой круг по другим каналам, плавно подплыли к тому месту в Санта-Кроче[234], где жил мастер Джулиано.
Здесь старуха тотчас же вышла из лодки и весело окликнула Джусгину, сказав:
— Родственницы мадонны ждут вас здесь в лодке, чтобы отвезти вас с собой в монастырь.
Джустина, предварительно богато нарядившись, как было условлено с мужем, вошла в лодку, где была ласково встречена милыми дамами, а муж, увидя их и приняв их по внешности за важных дам, остался вполне удовлетворен. Затем лодка направилась к Санто-Апостоло[235], где жил флорентиец, и очень скоро туда прибыла. Как только они здесь очутились, одна из упомянутых дам сказала:
— Не вызвать ли нам мадонну Теодору, которая была приглашена одной из первых?
Другие охотно согласились и принялись звать Теодору. Тогда к окну подошла негритянка и сказала им:
— Мадонна просит вас подняться к ней на минутку наверх, чтобы вам не скучно было ждать, покамест она кончит наряжаться.
Не ожидая других приглашений, дамы все сошли на берег и, взяв Джустину под руки, с большим почетом ввели ее в дом. Когда же они поднялись, одна дама пошла в одну комнату, другая — в другую, одна входила, другая выходила — и Джустина в конце концов очутилась одна в какой-то комнате, в которую внезапно вошел флорентиец, принявший ее в свои распростертые объятия. Разъяснив ей в коротких словах свой обман, он стал умолять ее во имя долгой и пламенной любви, которую он питал и питает к ней, а также ради сохранения своей собственной чести без дальнейших споров соблаговолить подарить ему то, в чем ей теперь было бы трудно ему отказать.
Добродетельнейшая молодая женщина, столь прилежно оберегавшая доселе свою честь, увидев себя в такой крайности, может быть, проявила благоразумие и подчинилась необходимости, может быть, оказывала тщетное сопротивление — предоставляю судить об этом тем дамам, которые полагают, что, даже попав в подобную переделку, они сумели бы найти из нее удачный выход. Знаю только то, что молодая женщина в эту ночь весело поужинала с флорентийцем и с ними не было ни одной из тех дам, которые ее привезли. И вот случилось, что вследствие множества огней в комнатах или по какой другой причине, но только между двумя и тремя часами ночи в доме вспыхнул пожар. Поднялся большой шум, как обычно бывает в Венеции в таких случаях; а в это время по улице как раз проходил один из начальников ночной стражи, который был в числе главных поклонников Джустины и особенно рьяно ее преследовал. Услышав крики: «Пожар! Горим!» — он, как того требовала его должность, высадил дверь, быстро поднялся в дом и, приказав своим солдатам тушить огонь, сам, соблюдая обычный порядок, направился в комнату хозяина дома, чтобы входившие в нее слуги не похитили чего-либо из его вещей. Не успел он туда войти, как увидел флорентийца и Джустину, совсем обомлевших от ужаса и взявшихся за руки, чтобы бежать от огня. Начальник стражи при свете множества внесенных туда свечей тотчас же узнал Джустину. Пораженный удивлением и печалью, он тут же сменил свою глубокую любовь на жестокую ненависть, и, если бы не важность его должности, удержавшая его, он бы охотно пронзил ее насквозь своей шпагой при одной мысли о том, что женщина, которую он всегда считал единственной во всем мире по скромности и честности и которая ни разу не подарила ему даже улыбки, теперь очутилась ночью, подобно публичной девке, в доме заезжего купца или, быть может, даже приказчика.
Однако, увидев, что огонь почти потушен, он несколько сдержался и решил, невзирая ни на что, отправить ее на следующее утро с барабанным боем в публичный дом, как ему было дозволено поступать с женщинами, захваченными на месте блуда. Яростно вырвав ее из рук бедняги флорентийца, он вышел со своими солдатами из дома, отвел ее на главную улицу, где находилась тюрьма, и здесь, посадив под стражу, как презренную рабыню, приказал тюремщикам бдительно стеречь ее до самого утра. Покончив со всем этим, он отправился в обход своего квартала, как того требовала его должность. Флорентиец же, который был, вполне понятно, весьма удручен происшедшим, после того как ему удалось несколько успокоить свою измученную голову, призвал на помощь свою любовь и природную хитрость и стал обдумывать, как бы ему снова получить добычу, которая досталась ему с таким трудом и была им столь быстро и несчастливо утрачена. Отлично зная, где находится тюрьма и какие стражники караулят молодую женщину, он сообщил об этом старухе, которая уложила в корзину каплунов, хлеба и две бутылки хорошего вина, села в лодку и быстро отправилась вместе со слугою к тюрьме. Разыскав стражников, она стала умолять их именем бога, чтобы они позволили ей накормить одну бедную служанку ее господина, которая была без всякой вины задержана начальником ночной стражи и печальная, плачущая вышла из дому, не успев ничего поесть. И чтобы расположить к себе стражников и пробудить в них милосердие, она отдала им большую часть ужина, который принесла с собой. Те, будучи бедными и голодными, умилостивились и сказали, что она может войти в тюрьму. Проникнув туда, старуха тотчас же передала молодой женщине свой плащ и велела ей поскорее выйти и сесть в лодку, в которой ее поджидал слуга. Та с радостью исполнила это и без всякого опроса со стороны стражников прыгнула в лодку, после чего с помощью слуги возвратилась в дом, откуда только что была выведена насильственным образом.
Когда настало утро, начальник ночной стражи, хотя гнев его с каждым часом возрастал и он все более горел желанием жестоко наказать даму, решил, однако, не делать этого, не посоветовавшись со своими товарищами. Собрав их, он с немалым удовольствием рассказал им об этом неприятном происшествии и о том наказании, которое он задумал дать этой негодной женщине. И после того как они вдоволь посмеялись и пошутили, они решили доложить об этом сенату