бь и раскаяние в совершенном поступке. Поэтому утешься, и отгони от себя свои безумные помыслы, и удержи неистовое желание нанести какой-либо ущерб твоей личности, я же позабочусь о тебе, обходясь с тобою не иначе чем с собственным сыном, в чем ты вскоре убедишься. И так как я, как видишь, здесь проездом и, будучи чужестранцем, не имею никакой возможности что-либо для тебя сделать, то прошу тебя, не поленись возвратиться назад, проехав со мною на несколько дней в мой дом, а затем ты сможешь продолжать свое путешествие, как ты с самого начала его задумал. Ибо слава твоих предков и жалость к твоему странническому виду не позволяют мне допустить, чтобы ты прибыл в университет в твоем нынешнем отчаянном состоянии и из-за бедности не смог бы там объединить благородство с доблестью.
Пораженный таким великодушием, юноша выразил рыцарю всю ту благодарность, какую ему позволили выразить испытанное горе и чисто детская радость; а затем, после ряда других разговоров, оба они пошли отдыхать. Рано утром они сели на коней и поскакали обратно по направлению к Франции; и благодаря ловкости рыцаря они совершили путь с такой быстротой, что в тот же день поздно вечером прибыли в Авиньон. Когда же они въехали в город, рыцарь взял юношу за руку и повел его к своему дому. Этот последний не только узнал улицу и дом, но увидел и даму, которая при свете заранее зажженных светильников с большой радостью вышла навстречу мужу. Как только юноша сообразил, в чем дело, он решил, что здесь ему придет конец, и, обомлев от страха, не решался слезть с лошади. Но все же рыцарь настоял на том, чтобы он слез, и, взяв его под руку, провел его в ту самую комнату, где он немного времени тому назад пользовался гостеприимством, испытав кратковременное наслажденье и долгие мучения. Равным образом узнала студента и дама, которая, догадавшись о предстоящих ей бедствиях, была охвачена таким страхом и поражена таким горем, как каждый может себе представить. Когда настал час ужина, оба они сели за стол вместе с испуганной дамой, причем все трое испытывали величайшее страдание, хотя и по разным причинам. Когда ужин окончился и они остались одни, рыцарь, обратившись к жене, сказал:
— Лаура, принеси ту тысячу золотых флоринов, которую дал тебе этот юноша и за которую ты продала себя, свою и мою честь и честь нашего рода.
Когда дама услышала эти слова, ей показалось, что дом обрушился ей на голову, и, словно онемев, она не дала ему никакого ответа. Тогда рыцарь, распалившись гневом, обнажил кинжал и воскликнул:
— Злая женщина, если ты не хочешь немедленно умереть, делай то, что тебе приказано.
Увидев мужа столь разъяренным и поняв, что запирательство будет неуместно, дама, вся в слезах, огорченная и опечаленная, пошла за деньгами и, принеся их, бросила на стол. Тогда рыцарь рассыпал их по столу и, взяв одну монету, вложил ее в руку юноше, который сидел, охваченный страхом, ожидая каждую минуту, что рыцарь заколет его и жену обнаженным кинжалом. Но тот сказал ему:
— Мессер Алонсо, за всякий труд полагается платить соразмерное вознаграждение, и раз моя жена, которая здесь присутствует и от которой ты получил одновременно удовольствие и великое издевательство, отправилась на эту работу за несоразмерную плату, то тем самым ее по заслугам следует причислить к непотребным женщинам. Но как бы красива ни была такая женщина, она не заслуживает и не должна получить за одну ночь больше одного дуката, и потому я желаю, чтобы ты сам, купивший товар, вручил ей заработанную плату.
Сказав так, он велел жене взять монету, и та тотчас же повиновалась. Исполнив это, он увидел, что юноша, пораженный стыдом и страхом, не смеет взглянуть ему в лицо, и, поняв, что он более нуждается в утешении, чем в чем-либо другом, сказал ему:
— Сын мой, возьми свои плохо сбереженные и еще хуже потраченные деньги и помни, что впредь тебе следует быть благоразумнее и не покупать такой дурной товар за столь высокую цену. И не трать на похоть своего времени и имущества в то время, как тебя одушевляет стремление принести честь и славу твоему роду. И так как я не хочу более докучать тебе словами сегодня вечером, ступай отдыхать и будь покоен: скорее я нанесу ущерб самому себе, чем тебе или твоему имуществу.
После этого, вручив ему деньги, он позвал слуг и велел отвести его в приготовленную для него богато убранную комнату. А затем, прежде чем лечь спать, велел дать жене тонкого яда, и это был ее последний ужин. Когда настало утро, рыцарь приготовил юноше вместе с многими богатыми и пышными подарками прекрасного иноходца; после легкого завтрака они сели на коней, и рыцарь вместе со своими слугами проводил его на расстояние около десяти миль за город, после чего, собираясь расстаться с ним, он сказал ему:
— Дорогой сын, возвратив тебе вместе с жизнью твое собственное имущество, я ни в коем случае не чувствую себя вполне удовлетворенным. А потому прими от меня эти маленькие подарки (ибо поднести тебе лучшие мне не позволяют обстоятельства) вместе с этой лошадью взамен проданного тобой мула; и, пользуясь ими, вспоминай о твоем друге, смотри на него отныне как на родного отца и считайся с ним во всякое время и во всех своих поступках. Я же, приняв тебя в качестве единственного сына, буду поступать так же до конца своих дней.
После этого они крепко обнялись, и юноша, перейдя от беспрестанных слез к высшей радости, вызванной таким великодушием и щедростью, едва мог открыть рог, чтобы поблагодарить рыцаря. А тот, тоже плача, приказал ему молчать, и они, не будучи в состоянии сопутствовать друг другу, нежно поцеловались и расстались. Рыцарь вернулся в город, а мессер Алонсо в должное время прибыл в Болонью. Что случилось с ними после того, как они завязали такую дружбу, об этом я воздерживаюсь писать, ибо не получил об этом никаких сведений.
По моему низкому разумению, авиньонского рыцаря следует не менее хвалить за то, что он должным образом наказал мятежную жену, чем за великодушие, проявленное по отношению к благородному кастильцу, хотя к наказанию его побудили честь и долг, а великодушие объяснялось его врожденной добродетелью. И кроме того, я не намереваюсь столь легко прощать и восхвалять благородного школяра, как это сделали бы другие, ибо благородство его духа было таким, что, будучи действительно страстно влюбленным, он поначалу не захотел ущемлять себя и жертвовать жизнью и имуществом во имя величия души. Но поскольку мы уже достаточно поговорили обо всем этом, далее я расскажу о трех редких добродетелях, по-разному проявившихся, из которых нелегко выделить какую-то одну, заслуживающую больших похвал, чем две другие.
Новелла сорок шестая
Знаменитому и превосходному синьору графу Фондийскому, Онорато Гаэтано[294], протонотарию[295] нашего королевства
Португальский король во время битвы берет в плен арабского вождя. Мать последнего отправляется в королевский лагерь без всяких предосторожностей, захватив с собой тридцать тысяч дублонов для выкупа сына. Король дарит ей пленника, но под известным условием. Араб на него не соглашается; король дарит ему деньги и полную свободу. В благодарность за это араб в следующем году приходит служить под его начальством с большим войском, которое содержит на собственный счет.
Поскольку ты, превосходнейший синьор мои, должен быть по заслугам приписан как редкий образец к великодушным и щедрым людям, то я, будучи должен продолжить и завершить начатый путь и посвятить одну из моих новелл тебе, прославившему свое досточтимое имя собственными добродетелями, счел разумным написать тебе не о чем ином, как о доблестных деяниях. Итак, войди, добродетельнейший синьор, в плодородный и прекрасный сад, по выходе из которого я прошу тебя сорвать, как благоуханные цветы, веру, щедрость и благодарность и вдохнуть их аромат, чтобы при твоем великом разумении ты бы смог составить верное суждение о том, кто именно из них заслуживает самых высоких почестей и похвал. Vale.
Сколь поразительны были предприятия, победы и великие завоевания, затеянные и совершенные христианнейшими государями Португалии; сколь достопамятны их многократные переезды со своей могущественной и воинственной армией по великому морю в Африканскую область для битв с арабами, — это известно уже всему миру, и было бы излишне вдаваться в подробности этого. Потому, оставив этих государей прошлого, я обращусь к истории нового, непобедимого государя, короля дона Альфонсо[296], и расскажу о том, как после завоевания его отцом[297], превосходнейшим и светлейшим государем, многолюдного города Агальсере Сегер[298] и многих других местностей, отнятых им у великого короля Фесского[299], дон Альфонсо завоевал Танжер[300] и обложил со своим войском почти неприступный город Арзиль[301], доведя его до такого крайнего положения, что он уже никак не мог удержаться. Но тут королю сообщили, что король Фесский посылает на помощь осажденному Арзилю одного своего родственника, мужественного и сильного вождя, мудрого и разумного рыцаря, весьма любимого арабами, по имени Молефес, во главе отборного войска. Тогда король Альфонсо, не желая дожидаться, пока войско расположится на постой, оставил достаточно воинов на бастионах вокруг города, а сам с большей частью своих боевых сил двинулся навстречу арабскому вождю. И вот, однажды утром, на рассвете дня, оба могущественных войска встретились, и после долго длившегося жестокого и кровавого сражения арабы были разбиты и обращены в бегство, причем большинство их было убито, ранено или взято в плен, и лишь очень немногие убежали. Среди других был взят в плен пораженный многими ранами вождь их, который не пожелал оставить своих солдат. Пленению этого полководца король был не менее рад, чем одержанной победе, ибо надеялся, что, отняв такого видного начальника у врагов, он сможет в скором времени покорить остальных арабов. Поэтому, овладев Арзилем почти без сопротивления, он решил держать араба при себе, с почетом и хорошим уходом, но в постоянном заключении.