Хотя можно услышать правдивые рассказы о многочисленных и разнообразных достойнейших поступках упомянутого правителя, повсюду им совершаемых, все-таки, размышляя по поводу описанной добродетели, можно сказать, что она замечательна и велика. И конечно, желая следовать королевским предписаниям, как и подобало, он не мог поступить иначе; потому что похоже, что мирские правители были назначены и поставлены на земле господом богом и природой, а также божественными и человеческими законами для властвования и управления народами и поддержания справедливости, дабы властвовали они и управляли, одинаково нагружая обе чаши весов и изгоняя из своего сердца всякую любовь и страсть, ненависть и злопамятность. И те, кто наделен столь похвальными добродетелями и иными достойными качествами, заслуживают великого прославления не только от смертных людей, но и от вечных богов; и наоборот, не справедливые, мудрые и осторожные короли, великодушные и щедрые, а неправедные, злые и порочные тираны оставили после себя бессмертную славу; как об этом ежедневно свидетельствует память о добрых и злых делах и людях. А я, продвигаясь быстрыми шагами в заданном направлении, с удовольствием завершу то немногое, что осталось.
Новелла сорок восьмая
Светлейшему синьору Джоанни Караччоло, герцогу Мельфийскому[306]
Сын тунисского короля взят в плен корсарами и продан в Пизу. Хозяин проникается к нему любовью, через некоторое время дарует ему свободу и, не зная, кто он, отпускает его домой. Немного времени спустя тот делается королем Туниса. Через несколько лет пизанец захвачен мавританскими галерами и, никем не узнанный, попадает в качестве раба к королю. Тот, узнав его, в виде благодарности заставляет свою сестру принять христианство и вместе с многочисленными сокровищами отдает ее пизанцу в жены, после чего отпускает его обогащенным в Пизу.
Зная, светлейший мой синьор, что благодарность — врожденное свойство натуры не только твоей, но и всякого великодушного и щедрого человека и что она побуждает вознаграждать за полученные услуги, как многие примеры о том свидетельствуют, я решил посвятить настоящую новеллу о щедрости и благодарности, и по праву, именно тебе, чтобы ты, как подлинный знаток этой добродетели, смог бы сообщить другим о ней, заслуживающей среди прочих добродетелей наибольших похвал. Vale.
В прошлом году, не раз ведя разумные беседы с некоторыми именитыми купцами, я услышал от одного знатного флорентийца следующий достоверный рассказ. После того как островом Сицилией завладел король Педро Арагонский[307], каталонские корсары начали весьма свободно забирать у мавров огромную добычу. И потому тунисский король, ежедневно слыша об ущербах, наносимых ему пиратами, задумал соорудить крепость на огромной скале, именуемой Чимбало[308] и расположенной посреди моря, против самого Туниса, в нескольких милях от него; и в этой крепости король решил постоянно держать стражу, которая, обнаружив прячущиеся суда христиан, давала бы сигнал на сушу при помощи огня и дыма. И вот в один прекрасный день король послал начальствовать в этом месте своего старшего сына, по имени Малем, дав ему несколько хорошо снаряженных судов и множество своих лучших и знатных воинов, а также несколько знатоков подобного дела. И немного отплыв однажды от Чимбало, тянувшегося в море на несколько миль, они на беду свою повстречались с двумя галерами каталонцев, которые налегли на весла и оцепили мавританское судно; и подобно тому как вышколенные соколы лихо налетают на робких куропаток, так пораженные ужасом мавры, не будучи в силах ни бежать, ни защищаться, были захвачены голыми руками. И хотя Малем был еще так молод, что его нежные щеки еще не покрылись пушком, однако, будучи юношей разумным, он сбросил с себя королевское платье и переоделся простым моряком, и его в качестве гребца забрали вместе с остальными, связали и посадили на галеру. Захватив большое число мавров и поплыв обратно на запад, хозяева упомянутых галер стали рассуждать, где бы им лучше заняться привычным сбытом добычи. И после того как они в течение многих дней успешно плыли и достигли Понцы, на них внезапно налетели противные ветры, так долго трепавшие их, что они, едва не погибнув, должны были укрыться в устье Арно и здесь, очутившись в безопасности, продали большую часть мавров в Пизе.
В числе их прекрасный и нежный королевский сын Малем был продан одному знатному пизанскому юноше, по имени Гвидотто Гамбакорта[309], который недавно получил богатое наследство после отца. Очарованный благородной наружностью своего раба, который был почти одного возраста с ним, Гвидотто не пожелал употребить его для какой-либо низкой работы, а, напротив, одел его в свое старое платье и стал всюду водить его с собой. И, замечая каждый день, что прекрасные привычки мавра влекут его более к благородству и доблести, чем к чему-либо иному, Гвидотто решил про себя, что он может происходить лишь из знатнейшего мавританского рода; и, проникшись этой уверенностью, он все время старался делать приятное Малему и хорошо с ним обходиться. Убедившись в остроте и благородстве ума мавра после того, как тот в несколько дней выучился тосканскому языку, Гвидотто решил, если это окажется возможным, присоединить к прочим его достоинствам знакомство с итальянской литературой[310]. И он с такой легкостью добился этого, что не прошло и трех лет, как все решительно стали считать мавра тосканцем и весьма образованным по части литературы. По этой-то, как и по указанным выше причинам, мавр приобрел такую любовь и благосклонность своего господина, что тот считал его своим вторым «я» и, относясь к нему, как к родному брату и вернейшему другу, доверил ему управление собой и своим состоянием. А Малем, которого его господин называл Мартино, видя, что из столь великой невзгоды он попал в такие достойные руки, благодарил за это бога и, радуясь своей судьбе, старался как можно лучше служить своему господину. И хотя при той свободе, которой он пользовался, он мог каждый день убежать, однако его удерживала любовь к хозяину, от которого он получил столько благодеяний, и потому подобный замысел не мог возникнуть в его сердце.
Наконец, Гвидотто, желая показать ему высшую степень своей любви, начал пытаться обратить его в христианство, чтобы дать ему в жены какую-нибудь девушку хорошего происхождения вместе со значительной долей своего имущества; и однажды, призвав к себе мавра, он надлежащим образом сообщил ему об этом своем желании. Мартино с большим смирением ответил на это:
— Господин мой, помня то ничтожество, в котором я находился, когда ты купил меня в качестве презренного раба, а также и то, как высоко ты вознес меня по твоей врожденной доброте и природному благородству, без всякого повода с моей стороны, я сознаю, что должен был бы не только согласиться на твое доброе и милостивое предложение, клонящееся к моему же благу, но и охотно пожертвовать ради тебя своей жизнью, если бы это понадобилось. Однако же, так как я не должен скрывать от тебя ни крупного, ни мелкого, что меня касается, то знай, что, оставляя в стороне вопрос о том, истинна или ложна наша вера, я не намерен менять ее на другую, даже если бы мне пришлось принять за это смерть; и заклинаю тебя твоей великой добротой — не смущай этим более мою душу. Но если, ради завершения начатых тобой благодеяний, ты соизволишь отослать меня к моему отцу, слывущему среди мавров замечательным и крупнейшим купцом, то я надеюсь, к величайшему моему удовольствию, дать тебе вскоре отведать плодов его и моей торговли. Если же ты решишь из чрезмерной любви ко мне поступить иначе, то будь уверен, что я никогда не перестану служить тебе до тех пор, пока не наступит моя смерть.
Увидев такую честность души Мартино и великую его правдивость, Гвидотто не пожалел о том добре и почете, которым одарил его, и ответил ему следующим образом:
— Милый Мартино, ты уже на деле мог убедиться в том, что ни один человек, связанный с тобою узами крови или дружбы, не мог бы тебя любить сильнее или даже столь же сильно, как я любил и люблю тебя; и если просьба моя несколько перешла границы пристойности, то причиной тому, поверь, послужило мое желание раскрыть перед тобою сокровенные глубины моего сердца. Узнав, однако, что твое желание устремлено на другое, прошу тебя быть спокойным, ибо я обещаю тебе в самом скором времени полностью осуществить твое честное желание.
Выслушав столь приятный ответ, Мартино со слезами на глазах сказал:
— Господин мой, так как в настоящее время я лишен возможности воздать тебе должную благодарность, то я не хочу, чтобы мне было дозволено как-либо отблагодарить тебя, а вместо этого поручаю нас обоих, меня и тебя, воздателю всех благ, дабы он послал тебе за меня такое великое благо, какого ты сам себе желаешь.
Гвидотто крепко обнял его и поцеловал, также плача от умиления; затем, после некоторых подобающих случаю речей, они договорились о том, как и каким способом Гвидотто отошлет Мартино с пизанскими галерами, отплывающими в Берберию. Когда же наступило время отъезда, Гвидотто с почетом снарядил в путь своего дорогого Мартино, сделал ему ряд благородных и достойных подарков, наполнил его кошелек деньгами и, проливая потоки слез, отправил его домой.
Все это время тунисский король усердно разыскивал сына в большей части западных стран с помощью христиан-отступников и иных людей, но нигде ему не удавалось что-либо услышать о нем. И теперь, внезапно увидев его перед собой, хорошо одетого и окруженного почетом, он тем сильнее обрадовался и возликовал своим отцовским сердцем, что перед этим совсем потерял было уже надежду. После бесчисленных объятий сын поведал ему обо всем, что с ним произошло, и король повелел по всем своим владениям устроить вел