Дизайн-Запад
Это глава особая.
В нашей школе и в наших вузах проблем этой главы не исследовали, и наши философы редко объясняли и сами не входили в эту сферу. Те, кто касались к ней, шли за известными западными философами. Большинство наших обычных сотрудников — социологов, политологов, экономистов и др. — видели эту проблему «неявно», пока было достаточно для нас ее туманных образов: «Верной дорогой идем, товарищи!» Мы с радостью на ней шли — и вдруг эта дорога покрылась выбоинами, ямами и колдобинами. Что происходит? То происходит — что люди просто смотрят на эту картину и не понимают ее смысл, пока не грянули громы, — это и есть невежество.
Формационный подход, положенный в основу исторического материализма, исключал из рассмотрения специфику хозяйственных укладов и культуры — он оперировал с небольшим числом «чистых» моделей. Что касается незападных стран, то эти модели Запада были настолько далеки от реальности. Здесь же нас интересуют не абстрактные «общечеловеческие» экономические формации, а именно специфическое для нашего народа взаимодействие хозяйства с культурой.
Люди за многие годы привыкли, что стихии климата, погоды, грозы и вихри стали им близкими. Но люди живут со своими семьями, своими друзьями и общностями. Они в какой-то мере знают типы людей других общностей, даже разбойников. Так живут народы и этносы — они свои, их связывают коммуникации. Системы разных общностей по-разному динамичны и нестабильны. Но люди не видят картины (в динамике) их общества — где возникают и пропадают зерна хаоса или создают из хаоса порядок и дорогу к желанному будущему. А иногда какая-та общность или ее части создали раскол или даже войну.
Люди видят облака и тучи, молнии и шквалы ветра, ливни и смерчи — все их они знают и делают прогнозы. Но почему же мы при кризисе или «перестройке» не создаем себе картину нашего мира и образов новых поколений, а кидаемся к старому истоку и устою? Наши истоки и устои созданы давно, и они прикрыты флагами — это уважение предания или иллюзия. Ведь динамичные и нестабильные общности идут вперед — в сфере угроз и невежества. Люди пробиваются через стихии — с их новыми комбинациями. Почему мы все держались за истоки и не изучали угрозы распада общностей и материи?! Наши истоки помогают нам, если мы видим и достаточно понимаем динамику процессов, — а не мечты или иллюзии.
Мы должны знать все близкие народы и всех других, надо знать их корни и устои — а сейчас в состоянии современной глобальной картины знать все главные цивилизации. Сейчас все должны трезво представить для себя культуры, силы и как они представляют наши устои, нашу историю и наши ценности. Наши люди, бывает, создают для себя образы недружелюбных стран и даже цивилизаций. Но бывает, что нам надо рассмотреть главные их образы, именно трезво и рационально. Это трудно, даже рассмотреть культуры великой цивилизации Запада для нас было очень важно, и это открывало для нас новые фундаментальные смыслы.
В 1857–1859 гг. И. С. Тургенев изложил свое важное исследование — статью «Дон-Кихот и Гамлет» [465]. Он предложил концепцию западной цивилизации как сосуществование двух культурно-исторических типов. Дон-Кихот представлял католическую Европу, а Гамлет — нарождающееся протестантское, научно-рациональное мировоззрение (позже этот, уже зрелый культурно-исторический тип был дан в образе Фауста).
Вот что говорил в 1926 г. молодой русский философ («евразиец») Г. В. Флоровский[116] о либералах-западниках того времени: «Им не приходит в голову, что можно и нужно задумываться над предельными судьбами европейской культуры… Они преклоняются только пред силою и мощью европейского штыка. В европейское оружие, вот во что они веруют… Той европейской тоски, которою болел Достоевский, они не хотят знать. Они боятся напоминаний о ней: а вдруг Европа окажется больной, и интервенция не состоится… Тогда, значит, все кончено…
Ибо в Россию они совершенно не верят. Духовное углубление и изощрение им кажется не только не практичным, но и чрезвычайно вредным. Разрешение русской проблемы они видят в том, чтобы превратить самих себя и весь русский народ в обывателей и дельцов. Они со странным спокойствием предсказывают и ожидают понижение духовного уровня России, когда все силы будут уходить на восстановление материального благополучия. Они даже радуются такому прекращению беспочвенного идеализма…
В императорской России, как и в Европе, они видят только свет; а в современности, т. е. на нашей родине, — только мрак» [468].
Г. Флоровский как будто предвидел буквальное воспроизводство культурной ситуации. А у нас теперь их идеолог «перестройки» прямо сказал: «Мы должны загадить социализм, как мухи засиживают лампочку».
Но нам надо видеть главные системы, представляя картины мира, важные в данное время, для стран и их культуры. Для этого надо часть знания соединять частью образов и картин.
Общий образ картины
Полезно рассмотреть, как создали важную область науки — соединением истока начальной структуры с эволюцией до нынешнего момента. В 1929 г. Л. Февр и М. Блок создали журнал «Анналы экономической и социальной истории» («Анналы»). Сейчас трудно представлять образы стран, наций, народов и этносов, — но истоки показывают путь. Хотя М. Блок настаивал на «борьбе с источником» (идол истоков, демон истоков). Исторический источник не исчерпаем, и надо вопрошать его по-новому, с тех сторон, с которых он еще не изучался. Примерно так же создали область «археология знания» (М. Фуко). Блок, придавая важное значение теории, считал, что нельзя ее преувеличивать. Теория — это схема, выделяющая какую-либо сторону реальной жизни. Такая схема беднее отображает реальность. Вот несколько суждений М. Блока:
«Исторический феномен никогда не может быть объяснен вне его времени. Это верно для всех этапов эволюции. Для того, который мы переживаем, как и для всех прочих. Об этом задолго до нас сказано в арабской пословице: “Люди больше походят на свое время, чем на своих отцов”. Забывая об этой восточной мудрости, наука о прошлом нередко себя дискредитировала…
У человека, который, сидя за письменным столом, неспособен оградить свой мозг от вируса современности, токсины этого вируса, того и гляди, профильтруются даже в комментарии к “Илиаде” или к “Рамаяне”.
Другие ученые, напротив, справедливо полагают, что настоящее вполне доступно научному исследованию. Но это исследование они предоставляют дисциплинам, сильно отличающимся от тех, что имеют своим объектом прошлое. Они, например, анализируют и пытаются понять современную экономику с помощью наблюдений, ограниченных во времени несколькими десятилетиями. Короче, они рассматривают эпоху, в которую живут, как отделенную от предыдущих слишком резкими контрастами, что вынуждает их искать ее объяснения в ней самой» [403, с. 22–23, 24].
Вот ещё: «Идет ли речь о нашествиях германцев или о завоевании Англии норманнами, к прошлому для объяснения настоящего прибегали так активно лишь с целью убедительней оправдать или осудить настоящее. Так что во многих случаях демон истоков был, возможно, лишь воплощением другого сатанинского врага подлинной истории — мании судить» [403, с. 20–21].
Посмотрите это: «Перед нами возникают сразу две проблемы: проблема исторического беспристрастия и проблема исторической науки как попытки воспроизведения истории (или же как попытки анализа).
Но существует ли на самом деле проблема беспристрастия?.. Есть два способа быть беспристрастным — как ученый и как судья. Основа у них общая — добросовестное подчинение истине. Ученый регистрирует и, более того, провоцирует опыт, который, возможно, опровергнет самые дорогие для него теории. Честный судья, каково бы ни было его тайной желание, допрашивает свидетелей с одной лишь заботой — узнать факты во всей их подлинности…
И вот историк с давних пор слывет неким судьей подземного царства, обязанным восхвалять или клеймить позором погибших героев. Надо полагать, такая миссия отвечает прочно укоренившемуся предрассудку» [403, с. 79].
Понятно, что представить картину истории науки очень трудно, — все системы и структуры природы, техники и человечества соединяются во вселенскую сеть. Узлы этой сети становятся вехами-источниками — древние, старые, близкие нам и актуальные инновации.
Все это трудно рассматривать: чужие истоки, предания и истории — но надо. Потому и говорят, что это «археология знания».
Леви-Стросс объяснял эту проблему: «Биологический эволюционизм и псевдоэволюционизм, который мы рассматриваем, — совершенно разные доктрины. Первая возникла как широкая рабочая гипотеза, основанная на наблюдениях, в которых удельный вес интерпретации исключительно мал… Но когда от фактов биологии переходят к фактам культуры, все резко усложняется. Можно извлечь из земли материальные объекты и убедиться, что, согласно глубине геологических слоев, форма или способ изготовления определенных объектов изменяется. И тем не менее один топор не рождает физически другой топор, как это происходит с животными. Сказать в этом случае, что один топор эволюционировал из другого, представляет из себя метафорическую формулу, не обладающую научной строгостью, которую имеет аналогичное выражение в отношении биологических явлений. И то, что верно для материальных объектов, физическое существование которых доказывается раскопками, еще более справедливо по отношению к общественным институтам, верованиям, вкусам, прошлое которых нам обычно неизвестно. Концепция биологической эволюции сопряжена с гипотезой, имеющей самый высокий коэфициент вероятности, который достижим в сфере естественных наук; напротив того, концепция социальной и культурной эволюции дает, в самом лучшем случае, лишь соблазнительную и опасно удобную процедуру представить действительность» [51, с. 311].
А историк Т. Шанин сказал, что рабочие в своей массе вряд ли знали о теоретических спорах среди социал-демократов. И тем более о перипетиях истории Парижской коммуны в 1871 г., «но каждый рабочий знал, что есть волостной сход — собрание деревенских представителей исключительно одного класса (государственные чиновники и другие “чужаки” обычно там не присутствовали), где выборные представители сел обсуждают вопросы, представляющие общий интерес. Причина того, почему общегородская организация представителей, избранных рабочими основных предприятий, была учреждена так легко и как бы сама собой, была напрямую связана с формами, уже известными и общепринятыми» [411, с. 259]. Но некоторые интеллигенты думали, что русские рабочие приняли исток Парижской коммуны и пошли за ней