собственностью. В обзоре о племенных войнах читаем: «Возможно, в каждом обществе существуют свои представления о причинах возникновения войн. В западной цивилизации общепринятыми являются идеи Гоббса. …Однако жестокость, отмеченная Гоббсом, не была выражением враждебности “человека природы”, а скорее была обусловлена контактами с гоббсовским Левиафаном — государствами Западной Европы. Рассматривать бойню как нечто, приоткрывающее фундаментальную особенность человеческого существования, — это все равно, что пытаться пройти через зеркало» [368].
Эта проблема хорошо изучена, но по идеологическим соображениям почти не освещена в массовой культуре. Европейцы превратили древнее ритуальное искусство засушивания голов в крупный бизнес, на «товар» был большой спрос в Европе, за одну голову индейцам давали ружье, что привело к бойне в обширной зоне.
Проповедники протестантских сект создали в XIX в. особую общность — фундаменталисты. Фундаментализм — это не просто схоластика и теологические споры. Это теории и тенденции, которые приобретали больший размах. Так, в 1919 г. в Филадельфии собрались на форум 6500 фундаменталистов. Некоторые историки так объясняют: «Фундаментализм — далеко не синоним термина “традиционализм”, это скорее один из возможных путей обновления традиции, сочетающий в себе переработанные, идеалистически представленные элементы традиции и инновации — в той степени, в которой они необходимы для установления идеала. Фундаментализм родствен Традиции, но он не исчерпывается ею, а всегда является ответом мифологизированной Традиции на вызов со стороны Современности» [369].
Министр торговли в администрации Трумена, Уоллес, направил в сентябре 1946 г. президенту письмо с предложением отказаться от развязывания холодной войны и начавшейся в США гонки вооружений и строительства военных баз. Он написал: «Мы должны признать, что наш интерес в делах Восточной Европы столь же ограничен, как и интерес России в Латинской Америке, Западной Европе и Соединенных Штатах… Наши действия наводят на мысль: 1) что мы готовимся к тому, чтобы победить в войне, которая нам кажется неизбежной; 2) или что мы собираемся накопить превосходящие силы, чтобы запугать остальную часть человечества.
Как бы мы чувствовали себя, если бы Россия имела атомную бомбу, а мы — нет, если бы Россия имела 10 тыс. бомбардировщиков и воздушные базы вблизи от наших берегов, а мы — нет?»
Через три дня Уоллес был уволен в отставку.
Директор Группы планирования госдепартамента США Дж. Кеннан сказал в 1965 году о первом этапе холодной войны: «Для всех, кто имел хоть какое-то, даже рудиментарное, представление о России того времени, было совершенно ясно, что советские руководители не имели ни малейшего намерения распространять свои идеалы с помощью военных действий своих вооруженных сил через внешние границы… [Это] не соответствовало ни марксистской доктрине, ни жизненной потребности русских в восстановлении разрушений, оставленных длительной и изнурительной войной, ни, насколько было известно, темпераменту самого русского диктатора» [116, с. 326].
В конце 1970-х — начале 1980-х в ходе президентской кампании Рональда Рейгана считали, что американский фундаментализм вступил в новую фазу. Ноам Хомский сказал: «В США очень фундаменталистское общество, похожее по градусу религиозного фанатизма на Иран. Например, процентов семьдесят пять населения США, думаю, попросту верят в дьявола» (см. [370]).
Одну из главных тем протестантских проповедников составляла идея смерти и возрождения. Даже в XIX в. эта идея лежала в основе важного жанра проповедей в США — Revivals. Они превращались в массовые спектакли, на которые съезжались люди за сотню миль, в повозках с запасами пищи и постельным бельем на много дней. Осталось подробное описание одного такого сборища в штате Кентукки в августе 1801 г. На него собралось 20 тыс. человек. Проповедники доводили людей до такого ужаса, что они обращались в паническое бегство, а многие падали в обморок, и поляна походила на поле битвы, покрытое распростертыми телами. Поскольку успех проповеди определялся числом «упавших», то велся их точный учет. В один из дней число людей, потерявших сознание от ужаса, составило 3 тыс. человек.
И этот ужас иногда раскрывается в разных образах.
Так, роман Уэллса «Война миров» потрясал некоторые страны. Это явление так точно выразило мироощущение западного человека в момент кризиса — даже простая передача в 1938 г. по радио инсценировки романа вызвала в США массовый психоз и панику.
Насколько западная «культура страха» необычна для нас, видно даже сегодня. Иногда мы познаем Запад, когда открывается картина несчастного существования — демоны и привидения мучат душу западного обывателя. Не случайно тему страха с таким успехом представляют в его искусстве. Спрос «фильмов ужасов» на Западе невероятный. Фильмы А. Хичкока («Птицы») выражают глубинные образы культуры. Можно сказать, что современный Запад возник, идя от волны к волне массового религиозного и «экзистенциального» страха (связанного с бытием), который охватывал одновременно миллионы людей в Западной Европе. Историк и культуролог Й. Хейзинга в своем известном труде «Осень средневековья» пишет об этом продукте: «содрогание, рождающееся в сферах сознания, напуганного жуткими призраками, вызывавшими внезапные приступы липкого, леденящего страха». В язык входят связанные со смертью слова, для которых даже нет адекватных аналогов в русском языке.
Нельзя забывать и странную жестокость власти (конкретно полиции). Жестокость полиции направлена против всяких нежелательных персон. Так, вдруг почему-то жестоко поступают с некоторыми сектами — при их огромном обилии. Помню, в 70-е годы в центре Филадельфии (!) разбомбили с вертолета дом, в котором обитала коммуна сектантов. Никто тогда не мог объяснить смысла этой акции. Так же необъяснимо поведение полиции в деле с сектой проповедника Кореша в 1993 г. Да, они сектанты и мракобесы — заперлись на ферме и стали ждать конца света. Полиция решила это мракобесие пресечь. Но как? Сначала в течение недели оглушали сектантов рок-музыкой из мощных динамиков. А потом пошли на штурм — открыли по ферме огонь и стали долбить стену танком. Я был тогда в США и наблюдал это в прямом эфире — спектакль на всю страну. Начался пожар, и практически все обитатели фермы сгорели — 82 трупа. А через год суд оправдал оставшихся в живых 11 сектантов — состава преступления в их действиях не было. На суде прослушивали записи криков женщин и детей, которые умоляли не стрелять по ним. Но это, видимо, особая система, и нам трудно это понять.
А в гуманитарном знании есть такая особая тема: «страх Лютера». Суть ее в том, что Лютер был гениальным выразителем массовых страхов своего времени. Лютер собрал под свои знамена столь большую часть верующих Европы потому, что указал путь для преодоления метафизического, религиозного страха. Он «узаконил» страх, назвал его не только оправданным, но и необходимым. Человек, душу которого не терзает страх, — добыча дьявола. Итог «страха Лютера» подвел датский философ С. Кьеркегор в трилогии «Страх и трепет» (1843), «Понятие страха» (1844) и «Болезнь к смерти» (1849).
Заключение
В этой книге представили много образов невежества — и у нас, и других. Эти образы бывают как мелкие «огоньки», они мигают и исчезают, а другие «огоньки» развиваются и создают пожары и взрывы. Но картины мира людей очень быстро изменяются — как стихии. Поэтому часто трудно увидеть и понять феномен — он прошел, а мы успели увидеть фрагменты и какие-то части структуры. И мы понимали, что фрагменты и куски структур соединяли много связок, — а значит, предмет структуры можно рассмотреть с разными аспектами. Так можно было получить больше знания, а для нас — образов невежества.
Но обычно, рассматривая картины мира, люди создают абстракции, а потом соединяют связки, структуры, образы и движения. А если иметь хорошую абстракцию, можно строить свой феномен.
Для нас были трудные проблемы — культурные кризисы со сдвигами в системе ценностей происходят в результате сильной культурной травмы. Такая травма дестабилизирует рациональное сознание, и вся духовная сфера переходит в состояние неустойчивого равновесия, возникает «подвижность отношений и правил». Эти точки бифуркации, когда вся система может быть при малом усилии сдвинута в иной коридор. Для этого всегда имеются исторические предпосылки, но не они являются причиной неожиданных изменений вектора мыслей.
Вот пример. На Западе в X–XII гг. возникла «феодальная революция», а в городских коммунах люди жили и работали. У них были традиционные уклады, можно сказать, солидарность. Историк Ж. Дюби сказал: «На новом социальном пространстве возникало небывалое, сотрясающее душу явление — нищета в неравенстве. Уже не та нищета, что обрушивалась поровну на всю общину, как при голоде в тысячном году. А нищета одного, отдельного человека. Она была возмутительна, потому что соседствовала с неслыханным богатством» [819].
Мы смотрим на Запад и думаем о наших абстракциях и аспектах. Сравнительного анализа России и Запада пока нет, но в литературе можно собрать многое. Вот знаток России А. Безансон, он пишет: «Европа как целое — постепенно вызревший плод уникального исторического опыта. Но можно ли в таком случае сказать, что Россия — часть Европы? Пройдемся по списку главных признаков “европейскости”: средневековая церковь и империя? нет, ничего подобного Россия не знала. Феодализм и рыцарство? нет. Возрождение и Реформация? нет. Таким образом, нет никаких оснований считать Россию частью Европы» [653].
Прочитав это, человек задумается. Да, в западном понимании не было, потому что и Церковь, и империя России были настолько иными, чем на Западе, что вся конструкция оказывалась иной. Мы вспомним религиозные ордены — тамплиеры и госпитальеры, францисканцы и иезуиты. Столет