няя война, Тридцатилетняя война, война Алой и Белой розы — можно себе представить такое в России? Не было походов Карла Великого, Крестовых походов у нас. Не было в России феодализма и рыцарства, а быстро установилось самодержавие…
Крестьяне Франции устроили восстание («Жак-Простак»), с безумным вандализмом, и далее. А в революции 1905–1907 г. в России крестьянство проявило поразительную организованность и культуру: в ходе уничтожения около 3 тыс. поместий не было хищения личных вещей и насилия в отношении владельцев и их слуг. Это потому, что русские крестьяне были общинные и они не были как жакерия.
Рассудительные немцы не собрались бы под флагом фашизма из-за того, что была предпосылка, — что точкой бифуркации стала культурная травма унижения Германии после поражения в войне и последующего кризиса. Катастрофическое изменение системы — вот что порождает такие необычные выбросы энергии, которых никто и не мог вообразить. В состоянии неустойчивого равновесия «все старое начинает раскачиваться, а все новое, еще неопределенное заявляет о себе и становится возможным» (С. Московичи, «Машина, творящая богов»)[143].
А у нас некоторые интеллектуалы в начале XIX в. получили вирус евроцентризма. Внедренный в сознание культурного слоя, он может уподобиться латентному вирусу — он, бывает, закрепляется в организме. К какому расщеплению сознания приводит его действие, видно уже на трагической судьбе Чаадаева, «первого русского философа», патриота России, в то же время отрицавшего её исторический путь и тем самым разрушавшего её «национальную субстанцию». Он даже сказал, что «ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины». Это трагедия…
Скажем о некоторых важных проблемах этой книги.
Процессы распадов революции 1905 и 1917 гг.
В период революции 1905 г. было много проектов. Все они были изучены, в Крестьянском союзе послали в Государственную думу около 4000 петиций, и в 100 % из них — требование отмены частной собственности на землю[144]. После крестьянских волнений 1902–1907 гг. и революции либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству», а в 1905–1907 гг. эсеры совершили 263 крупных террористических акта, в результате которых погибли 2 министра, 33 губернатора, 7 генералов и т. д.
Это было катастрофой. В сборнике «Из глубины» В. Муравьев писал: «Позвольте, возопили теоретики и мыслители, когда рабочие, крестьяне и солдаты начали осуществлять то, чему их учили. Ведь мы только мыслили! Вы не соблюдаете условности и вовлекаете нас в совершенно непредвиденные последствия. Все поведение интеллигенции руководилось именно убеждением в необязательности и безответственности ее собственных мыслей. Выращенные в области отвлечений… они создали мир, ничего общего с миром русским не имеющий. И когда настоящий русский мир, оставленный ими на произвол судьбы, на них обрушился, они пришли в состояние ужаса и растерянности» [820].
Так процессы дошли до Февральской революции. Пришлось соединяться: либерально-буржуазное Временное правительство, меньшевики, эсеры, анархисты и Запад (монархисты к концу 1917 г. уже сошли с арены). Так было создано два главных проекта и два вектора, задававших России разные — и расходящиеся — пути. Один проект предполагал построение в России государства западного капитализма. Это — Февральская революция, «белые». Другой проект — Октябрьская революция, «красные» и люди, которые приняли советский строй.
После 1955–1960 гг. мы утратили неявное знание, созданное, но не оформленное. Сейчас начали думать и рассматриваем картины реального. Что мы понимаем под «объективным»? Скажите, почему Февральская революция устроила Гражданскую войну, хотя ее силой были либералы и социалисты? В те времена (начало XX в.) было очевидно, что и меньшевики-марксисты, и легальные марксисты, и кадеты, и эсеры, и западные социал-демократы мыслили и проектировали кардинально иначе, чем Ленин и его соратники. Они по-разному понимали пространство и время, следовали разным способам и нормам мышления и объяснения.
В Октябрьской революции группы (крестьяне, рабочие, солдаты и интеллигенты) пошли по дороге становления. Они неявно увидели и поняли необратимости, неравновесия и нелинейные процессы.
Все это должны были бы понять и мы в 1990 г. Ведь если так, то разумные люди более-менее должны обдумать картину, постепенно садиться рядом и осторожно объяснить свои страхи, свои ценности, что будет у их детей, какие народы могут нам помочь — или какие другие накапливают угрозы нам. Если не обдумают, будут создавать «холодную войну» и криминалитет.
Но уже многие на собственном опыте убедились, к чему приводит такой утопический проект и какие бедствия несет простому обывателю разрушение структур, которые обеспечивали общественную жизнь. Посмотрите, сколько горя произошло на постсоветской земле.
Так и в начале XX века возник глубокий раскол между массой и элитой, которая в сфере общественного сознания была представлена интеллигенцией. Этот раскол приобрел характер разделения на два враждебных народа. Г. Флоровский писал: «Завязка русской трагедии сосредоточена именно в факте культурного расщепления народа. Разделение “интеллигенции” и “народа” как двух культурно-бытовых, внутренне замкнутых и взаимно ограниченных сфер есть основной парадокс русской жизни» (см. [803]).
Это расщепление стало очевидным именно вследствие того, что «народ» после реформы стал обретать национальное самосознание, а значит, стал превращаться в политическую силу. До этого о «расщеплении» не шло речи потому, что народ просто не имел статуса субъекта истории. Влиятельный публицист Р. А. Фадеев писал в 1874 г. в известной книге «Чем нам быть?»: «Русская жизнь сложила лишь два пласта людей — привилегированный и непривилегированный, отличающиеся между собой в сущности не столько привилегией, как тем коренным отличием, что они выражают, каждое, различную эпоху истории» (см. [804]).
В 1905 г. стал быстро нарастать социальный расизм дворянства и буржуазии в отношении крестьян. И. Л. Солоневич писал: «Бунинские “Окаянные дни”, вышедшие уже в эмиграции, полны поистине лютой злобы — злобы против русского народа» [294, с. 193]. Либеральная интеллигенция от народопоклонства метнулась к русофобии.
Эту ненависть невозможно было скрыть. Вот письмо помещика от 6 июня 1906 г., перлюстрированное полицией. В нем видно, как сознание привилегированных слоев сдвигается к дремучему социал-дарвинизму: «А дела-то дрянь! Черт их возьми, прямо выхода, кроме драки, не видно. Народ озверел. Все эти забастовки и аграрные беспорядки, по-моему, создались на почве зависти к сытому и богатому со стороны голодного и бедного. Это такое движение, которое не поддается убеждению, а разрешается битвой и победой. Впрочем, что же — война, так война. Только противно видеть, что поднялись самые подлые страсти. Бедность, голод и т. д. вовсе не от того, что у крестьян мало земли или плохо платят за работу, а от неумения работать, от необразованности и лени» [805].
В начале XX в. русофобия распространилась в интеллектуальной элите России — влиятельной части гуманитарной и творческой интеллигенции. Это не могло не разрушать связи, соединявшие старый народ Российской империи, но в то же время сплачивало русское простонародье, ускоряло становление «нового», советского народа. Русофобия создавала общий духовный климат, который отравлял «воздух общения». Воздействие его было «молекулярным», но постоянным, оно подтачивало не только легитимность государства, но и легитимность самого народа как целого, омрачало в каждом человеке ощущение права народа на существование.
В 1903 г. русский психофизиолог В. М. Бехтерев издал книгу «Внушение и его роль в общественной жизни». Он описал явление массового внушения под влиянием «психического заражения», то есть при передаче информации с помощью разных знаковых систем. Бехтерев подчеркивал, что внушение, напротив, «обходит» разум субъекта. Оно эффективно, когда удается приглушить активность сознания, усыпить часового: «Внушение, в отличие от убеждения, — писал Бехтерев, — проникает в психическую сферу помимо личного сознания, входя без особой переработки непосредственно в сферу общего сознания и укрепляясь здесь, как всякий предмет пассивного восприятия» [806].
Каждому человеку дана свобода духа и свобода воли. Значит, он нагружен ответственностью — устоять, не впасть в соблазн. Один из надежных признаков того, что в какой-то момент дают программу в сознание, — люди вдруг перестают внимать разумным доводам, они как будто желают быть одураченными. А. И. Герцен удивлялся тому, «как мало можно взять логикой, когда человек не хочет убедиться»[145].
Читателям придется сделать усилие, чтобы разделить факты и нравственные оценки, которые дают нынешние авторы с высоты благосостояния и демократии XXI века. Партизаны Сибири (красные бандиты) уже после окончания гражданской войны пошли отомстить носителям зла («гадам») за погибших и замученных людей. Остановить их было гораздо сложнее, чем начать революцию. Гражданская война была остановлена по необходимости резко, ее переход в «молекулярную» форму погубил бы Россию. Системы нелинейных процессов придали силу политическим технологиям. П. П. Рябушинский так объяснил причины их поражения: «Мы ошиблись в оценке размаха событий и их глубины, и вместе с нами ошибся весь мир».
Так, парадигмы Февральской революции не прошли, а парадигмы Октябрьской революции развились и показали свои возможности в Великой Отечественной войне.
Вот что сказал А. А. Брусилов: «Глухое брожение всех умов в тылу невольно отражалось на фронте. К февралю 1917 года вся армия была подготовлена к революции… Корпус офицеров, ничего не понимавший в политике, мысль о которой им была строжайше запрещена, находился в руках солдатской массы, и офицеры не имели на эту массу никакого влияния… Офицер сразу сделался врагом в умах солдатских, ибо он требовал продолжения войны и представлял собой в глазах солдата тип барина в военной форме… Офицер в это время представлял собой весьма жалкое зрелище, ибо он в этом водовороте всяких страстей очень плохо разбирался и не мог понять, что ему делать…