наши хорошие товарищи, наша семья!
А общество продолжало меняться. И вдруг в 1991 г. один из «прорабов перестройки» Л. Баткин говорит: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?.. Я призываю вас вырабатывать решения исходя из того, что сейчас, на августовской волне, у нас появился великий исторический шанс по-настоящему реформировать Россию…!»
А сейчас вспомним? откуда вырос советский проект, что было его фундаментом? Он вырос из крестьянского мироощущения. Но дети, подростки и молодежь 1970–1980-х не знали ни войны, ни массовых социальных бедствий, а власть, как и в 50-е, продолжала говорить с ними на языке «общины», «крестьянского коммунизма». Но молодёжь этого языка просто не понимала, а со временем стала над ним посмеиваться. Так мы вошли в сферу невежеста: мы думали, что шли в общину, а она уже призрак — а что есть? Этого нам не сказали.
Социализм, что строили с народом большевики, был эффективен как проект людей, испытавших беду. Но тот проект не отвечал запросам общества благополучного — уже пережившего и забывшего беду как тип бытия. В СССР к такому кризису советского общества не были готовы ни государство, ни мыслители. К несчастью, общественные и гуманитарные науки СССР с этой задачей не справились. Правда, с ней и в современной России эти науки не справляются.
Для множества людей советский строй был их достоянием, но в новой жизни 60-х, 70-х, 80-х это уже стало преданием. Советские люди и искренние коммунисты не могли понять политической системы перестройки, так как оказались связанными давно устаревшими понятиями и структурами. Очевидно, что современного знания об общественных процессах почти никто не имел. И как следствие — большинство оказалось недееспособно в политике: и левые, и правые, и исследователи общественных наук.
Задолго до перестройки, до развала СССР, до 1993-го мы покатились в другой колее. И только под обломками страны, в катакомбах, некоторые начали задумываться. Переход от механической солидарности к органической, как и урбанизация, — тяжелое потрясение. Это усугубило культурный кризис советского общества.
Дальше действовала логика распада.
Процесс «перестройки»
Мы сейчас, как слепые, копошимся в яме, в которую нас завели слепые поводыри. А яма эта — воронка от взрывов антисоветской революции, и вся эта «перестройка», которая нас в эту яму столкнула, — эпизод той же Февральской революции, которая, как оказалось, вовсе не была закончена, а лишь прервана ради Отечественной войны. Так «перестройка» стала спецоперацией холодной войны. Это было проведено на глубину, достаточную для ликвидации СССР, — оставив страну без больших общностей России.
Например, интеллигенция замещается «средним классом» — новым социокультурным типом с «полугуманитарным» образованием, приспособленным к функциям офисного работника без жестких профессиональных рамок. Вот несколько цитат из разных статьей.
«Ситуация сложилась таким образом, что мы “потеряли средний класс интеллектуалов и интеллигенции (так называемый новый средний класс) и получили средний класс предпринимателей (старый средний класс)”» [813]. Такая неожиданная «несправедливость» нанесла интеллигенции тяжелую травму и сразу деморализовала ее.
«Когда в феврале 1992 г. Гайдару доложили, что в Зеленограде зафиксировано 36 голодных смертей, он спокойно ответил: “Идут радикальные преобразования, уход из жизни людей, не способных им противостоять, — дело естественное”» [814].
«По состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [162].
В начале 2000-х гг. писали: «Происходит индивидуализация массовых установок, в условиях которой говорить о какой бы то ни было солидарности, совместных действиях, осознании общности групповых интересов не приходится. Это, безусловно, находит свое отражение и в политической жизни страны, в идеологическом и политическом структурировании современного российского общества» [110].
Вернемся истокам в октябре 1917 г. Официальная история дала нам упрощенную и успокаивающую модель той революции, чтобы утихомирить страсти, а теперь надо вспомнить. Что значит назвать Толстого «зеркалом русской революции»? Это значит предупредить, что движущей силой революции было общинное крестьянство, а ее философией — стихийное православие крестьянства.
Из этого предупреждения Ленина следует также, что советский строй должен был меняться по мере модернизации и урбанизации, ибо мировоззрение городского жителя индустриальной страны требовало иного языка и иной логики. Но мы этого не поняли и потерпели крах. Однако хоть теперь надо понять: что мы не можем «восстановить» тот советский строй, Толстой уже не будет зеркалом нашей революции, которая будет уже делом следующих поколений. Придется самим думать и передумывать. Нового Толстого уже не появится, будет кто-то другой, из будущего.
В 1960-е гг. я и мои друзья стали вечером в лаборатории обсуждать, применяя навыки ученых: куда мы идем? Это нам дало много, но трудного. И мы постепенно увидели и услышали угрозы. Я поехал работать на Кубу и увидел реальные образы угроз — из Запада и СССР. А дальше в 1980-е гг. «перестройка» раскрыла ворота для людей со «сверхценными идеями мистического, иррационального содержания». Они прошли через трагедии, они глотнули «перестройки» (как и в Европе и на Западе). Авторитетные деятели культуры России стали убеждать общество, что «человек человеку волк», а элита гуманитарной интеллигенции — прямо проповедовать социальный расизм.
Вот А. Нуйкин хвастает (1992 год): «Как политик и публицист я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть. Поэтому мы поддерживали все, что расшатывало ее. А без подключения очень мощных национальных рычагов ее было не свалить, эту махину».
Вот «Московский комсомолец» объяснял сущность человека: «Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных — фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой жестокой его форме — отборе внутривидовом. Съешь ближнего!»
Новые города населялись молодежью послевоенного поколения. Общество быстро менялось: в 1929 г. высшее законченное образование имели 0,23 млн человек, а в 1989 г. — 20,2 млн человек. Быстро изменялась структура занятости в народном хозяйстве. Но главное — стали быстро оформляться и обретать самосознание социокультурные группы. Одновременно от традиционных профессий очень быстро стали отпочковываться новые специальности — во всех отраслях.
Сейчас молодежь с трудом представляет фактор, на который не обратило внимания наше образование: советское общество до 1950-х годов было скреплено механической солидарностью. Это значит, что тогда подавляющее большинство граждан по своему образу жизни, культуре и мировоззрению были очень близки. Это общество было похоже на религиозное братство. Особенно после Гражданской войны и до конца 1950-х гг. население было в состоянии «надклассового единства трудящихся». Война и бедствие, а позже победа еще сильнее сплотили советских людей. Основная масса интеллигенции и служащих госаппарата, даже уже с высшим образованием, вышла из рабочих и крестьян. Она в главном мыслила в согласии с большинством. С началом 60-х все стало быстро меняться и в 1991 г. привело к распаду страны.
С начала краха СССР, новых кризисов и войн в большинстве народов и культур изменяются картины мира, смыслы понятий, образы прошлого и будущего — и даже самого человека. Старые инструменты для изучения, понимания и освоения реальности недостаточны. Наша жизнь обволакивается, как туманом, неопределенностью, все больше и больше усилий мы тратим на попытки и ошибки. Распадаются дисциплины и теории, нормы и табу, институты и авторитеты. В этой атмосфере потоков невежества, манипуляции и нигилизма в СМИ и в деградированной массовой культуре страдают мышление и взаимное рассуждение людей. Страдают память, сознание и логика, оптимистические эмоции и конструктивное творчество. Такая атмосфера давит на все группы и общности народов — и читателей, и авторов. И все равно наши читатели и авторы должны выполнять свой долг: писать, читать, обдумывать и общаться.
За последние тридцать лет многие поняли, что они ошибались в смысле структуры классической политэкономии Нового времени. Как же увидеть ядро бытия цивилизации, страны, народа? Ведь экономика неотрывно соединена с политикой, со стихиями психологии и другими, культурой и часто с войной. Ее невозможно вылущить, как орешек. Образ этого сгустка в его движении люди создают в воображении по-разному. В период русской революции и до конца ВОВ разрабатывалась наша собственная политэкономия для России (СССР) — в чрезвычайных динамичных условиях. Это была политэкономия мирового класса — это говорили и на Западе, и на Востоке.
Люди, родившиеся в 50-х годах, выросли в новых условиях, их культура формировалась под влиянием кризиса массового перехода к городской жизни. Одновременно шел мощный поток образов и соблазнов с Запада. К концу 70-х годов на арену вышло поколение, в культурном отношении очень отличное от предыдущих. С этой проблемой советское общество не справилось.
В 1970–1980-х гг. стало больше людей с необычным мессианским представлением об их роли как разрушителей «империи зла», и появилась часть интеллигенции, мировосприятие которой сопровождалось «взрывом коммунистической экзальтации». В результате многие люди, и они, прошли через трагедии. Ведь это болезнь!
Я так думаю. Произошло скачкообразное увеличение количества многообразных, абсолютно не сводимых к сословным, классовым или профессиональным