жизненных форм. Все эти стили, возникшие в России в течение последних двадцати лет, не соотносятся непосредственно с категориями и целями как советской, так и нынешней «капиталистической» России. По многим признакам никакая политическая организация и никакое научное сообщество не имеют готовой доктрины, которую можно было бы предложить обществу. Пока что государству приходится нейтрализовать угрозы и удары по ситуации в режиме «ручного управления».
Но постепенно мы переходим грозное состояние — и науки, и общества. Над нами сверкают угрозы с Запада, находящегося в кризисе культуры. Вот начало проблемы, когда авторы исследования 1995 года сделали вывод: «Динамика сознания элитных групп и массового сознания по рассматриваемому кругу вопросов разнонаправленна. В этом смысле ruling class постсоветской России маргинален» [239]. Надо думать.
Вот и распад друзей. Владимир Максимов из Парижа с горечью писал (1991): «Мне непонятна та радикальная мстительность, которую проявляют сегодня иные нынешние прогрессисты, еще вчера осыпанные всеми мыслимыми милостями и наградами времен застоя. С какой это стати любимец всех современных ему вождей Евгений Евтушенко… превращается сегодня в этакого отечественного Маккарти и устраивает охоту за ведьмами в Союзе писателей? С какой это стати другой писатель, которого я очень высоко ценю как прозаика, проживший одну из самых благополучнейших жизней в советской литературе, вдруг призывает народ выращивать пеньку, чтобы вить из нее веревки для коммунистов?».
Другой пример. «Работа российских социологов о методологических и методических проблемах, очевидно, пришла в упадок. Парадоксально, но в 60–70-е годы при брежневском режиме российские социологи очень серьезно были обеспокоены этими проблемами. В. Вильчек, глава социологической службы, так выразился накануне выборов в своей статье “Убийцы с вопросниками в руках”: “Я социолог, представитель умирающей профессии. Социология погибает теперь, когда Россия стала страной опросов. Теперь это очень доходный промысел частично невежественных, частично циничных людей, готовых делать все ради денег” («Московские новости». 1993. 28 ноября)…
Значительное место в провале российских организаторов опросов по прогнозу выборов 1993 г. занимает их неспособность определиться со “скрытыми избирателями”. После проведения опросов его организаторы анализировали ответы только тех избирателей, кто выразил партийные предпочтения. Они игнорировали все другие категории респондентов, включая тех, кто не собирался голосовать, и тех, кто не определился с политическими предпочтениями. Организаторы опросов также игнорировали тех, кто отказался беседовать с интервьюером. Таким образом, российские организаторы опросов анализировали только часть выборки, которая касалась потенциальных участников выборов.
Фактически ни один из российских опросов, результаты которого опубликованы в СМИ, не содержит данных о не собирающихся голосовать избирателях и о тех, кто не выразил отчетливо свою позицию…
Б. Грушин сделал более глубокое замечание в оценке декабрьского провала. В своей статье “Фиаско социальной мысли” он сделал крайне пессимистические и агностицистские заявления, предположив, что российское общество в его нынешней изменчивой форме представляет не поддающиеся измерению проблемы для социальных наук» [290][148].
СМИ также деградируют. Дикторы телевидения заговорили с ёрничеством и улыбочками, программы наполнились невежеством и дешевой мистикой. Наше телевидение стало говорить на том же языке, с теми же ужимками, что на Западе (хотя там в личных разговорах их интеллектуалы сами признали, что с падением СССР Запад «оскотинился»). На телевидении возникла особая мировоззренческая и культурная система, работающая «на понижение». Экран испускал поток пошлости, в которой тонет проблема добра и зла. Невежество стало действенным!
А. С. Панарин говорил о катастрофических изменениях в жизни: «Сказанного слишком мало для того, чтобы передать реальную атмосферу нашей общественной жизни. Она характеризуется чудовищной инверсией: все то, что должно было бы существовать нелегально, скрывать свои постыдные и преступные практики, все чаще демонстративно занимает сцену, обретает форму “господствующего дискурса” и господствующей моды» [815].
Вспомните, как И. Г. Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета) заявлял: «Катастрофа не является чисто негативным явлением… Чем мощнее катастрофа, тем больше шансов на изменение глубинных, традиционных оснований культуры и общества».
Так и получилось.
Культура
Но разве не это же мы видели в среде наших нигилистов, бескорыстных антисоветчиков-шестидесятников? Но они и есть те, которые подняли на пьедестал вора и убийцу. Преступник стал положительным лирическим героем в поэзии! Высоцкий, конечно, не знал, какой удар он наносил по обществу, он не резал людей, он «только дал язык, нашел слова» — таков был социальный заказ элиты культурного слоя.
А ведь эта элита оказалась не только в «духовном родстве» с грабителями. Порой инженеры человеческих душ выпивали и закусывали на ворованные, а то и окровавленные деньги. Они говорили об этом не только без угрызений совести, но с удовлетворением.
Вот писатель Артур Макаров вспоминает в книге о Высоцком: «К нам, на Каретный, приходили разные люди. Бывали и из “отсидки”… Они тоже почитали за честь сидеть с нами за одним столом. Ну, например, Яша Ястреб! Никогда не забуду… Я иду в институт (я тогда учился в Литературном), иду со своей женой. Встречаем Яшу. Он говорит: “Пойдем в шашлычную, посидим”. Я замялся, а он понял, что у меня нет денег… “А-а, ерунда!” — и вот так задирает рукав пиджака. А у него от запястья до локтей на обеих руках часы!.. Так что не просто “блатные веянья”, а мы жили в этом времени. Практически все владели жаргоном — “ботали по фене”, многие тогда даже одевались под блатных» [816].
Вот так! В юности шли с грабителем в шашлычную, продав чьи-то снятые под ножом часы. Потом «давали слова» своим дружкам-поджигателям в перестройке, разводили огонь в Карабахе. Это уже далеко не те «чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры».
Так мы пришли к новому истоку трагедии и должны идти вперед.
Мы видели перестройку, которая собрала философов, артистов, гениев и т. д. До 1990 г. она успела сделать все разломы, распады, катастрофы и соединила это в огромный синтез. И в том синтезе небольшая, но важная система и новый исток контрреволюции. А после 1990 г. «неявный» криминалитет разгромил производство — и России, и всю Евразию. Уже более 20 лет мы с трудом вырывались из рук олигархии. И надо помнить глубокие слои — глобализация уже покрыла землю.
Вот другой риск: «Советское кино возникло как социокультурная антитеза дореволюционному коммерческому кинематографу… Но к середине 1980-х гг. общий контекст кинематографа сильно изменился… В результате формационного слома на рубеже 1980–1990-х гг. прежние достоинства кинематографа были утрачены, а сопоставимые с ними новые до сих пор так и не обретены» [817].
Это общество сотворило нового человека и совершило богоборческое дело — создало новый язык. Язык рациональный, порвавший связь с традицией и множеством глубинных смыслов, которые за века наросли на слова (не говоря уж о том, что и словарь резко изменился). Сегодня ТВ, как легендарный Голем, вышло из-под контроля. Оружие, которым укрепилось западное общество и которым оно разрушает своих соперников, разрушает и «хозяина». Запад втягивается в то, что философы уже окрестили как «молекулярная гражданская война» — множественное насилие на всех уровнях, от семьи и школы до верхушки государства. Справиться с ним невозможно, потому что оно «молекулярное», оно не организовано никакой партией и не преследует никаких определенных целей. Даже невозможно успокоить его, удовлетворив какие-то требования. Насилие и разрушение становятся самоцелью — это болезнь всего общества.
Психика
В СССР никто не мог предположить, что через какие-нибудь 30 лет в результате перестройки советский генерал Дудаев, поэт Яндарбиев, гидролог Басаев станут организаторами террористического квазигосударства! Старшее поколение помнит потрясения перестройки… И после очередных кровавых событий мы слышали недоумевающие фразы от тех, кого принято назвать элитой: «Мы не знаем общество, в котором живем…» Или: «Мы на самом деле были слепые поводыри слепых…»
В 2005 г. директор Центра судебной психиатрии им. Сербского, экс-министр здравоохранения РФ Т. Дмитриева сообщила на одной из конференций, что уровень психических расстройств с начала 1990-х годов увеличился в 11,5 раза. Растут смертность и заболеваемость, связанная с психическими расстройствами. В частности, 80 % инсультов в стране происходят на фоне депрессий. Всё это — признаки тяжёлой духовной болезни.
Вот ещё высказывания Дмитриевой: «За последнее десятилетие число российских граждан, страдающих психическими расстройствами, возросло на 40 %, каждые десять лет число страдающих психическими расстройствами школьников увеличивается на 10–15 %, среди россиян подросткового возраста эта цифра достигает 70–80 %».
В 2008 году на конгрессе «Социальная психиатрия будущего» Т. Дмитриева заявила: «Та ситуация с финансовым кризисом, которая сегодня существует, безусловно, может привести к увеличению числа бедных, и может возникнуть тот порочный круг, когда бедность и недоступность медицинской помощи приводят к ухудшению здоровья, в том числе и психического. Все психологические и психиатрические службы должны сегодня начать очень серьёзно работать по поддержке психологического состояния населения».
Но следуют новые психические, социальные, культурные стрессы: международный терроризм, волна насилия на Украине. А ведь мы знаем, что люди, пережившие катастрофу и получившие сильную культурную травму, впадают в аномию. И аномия кризиса индустриализма XIX века не отличается от аномии современной России. И в кризисных явлениях сегодняшнего дня угадываются проблемы и послевоенного Советского Союза, и России 90-х.