Бедность в России — феномен совершенно иного типа, чем представляла себе элита. Она — продукт социальной катастрофы, слома, она представляла резко неравновесный переходный процесс. Социологи пишут о таком пересечении линий раздела: «Россиян в большей степени беспокоит не размер кошелька или банковского счета “соседа”, а то, что нынешнее расслоение на богатых и бедных неестественно, неорганично, проистекает из источников, которые “разрывают” общество и задают сомнительные, антисоциальные ориентиры. “Природа” этого расслоения входит в противоречие с консенсусной ценностью большинства россиян (свыше 75 % ее разделяющих) о том, что “человек должен иметь те доходы, которые заработал честным трудом”«[669].
В стране, где «структурная бедность» была давно искоренена и, прямо скажем, забыта так, что ее уже никто не боялся, массовая бедность была буквально «построена» политическими средствами. Искусственное создание бедности в нашей стране — колоссальный эксперимент над обществом и человеком. Он настолько жесток и огромен, что у многих не укладывалось в голове — люди не верили, что сброшены в безысходную бедность, считали это каким-то временным «сбоем» в их нормальной жизни. Вот кончится это нечто, подобное войне, и все наладится[26].
В. В. Кривошеев сказал: «Одни социологи, политологи, криминологи полагают, что современное аномичное состояние общества — не более чем издержки переходного периода… Другие рассматривают происходящее с позиций катастрофизма, выделяют определенные социальные параметры, свидетельствующие, по их мнению, о необратимости негативных процессов в обществе, его неотвратимой деградации…
На наш взгляд, даже обращение к этим позициям свидетельствует об определенной теоретической растерянности перед лицом крайне непростых и, безусловно, не встречавшихся прежде проблем, стоящих перед нынешним российским социумом, своего рода неготовности социального познания к сколь-нибудь полному, если уж не адекватному, их отражению» [670].
Эту «неготовность социального познания» к пониманию конкретного явления современной российской аномии надо срочно преодолевать, иначе — погружение в невежество.
Вот взгляд из российской глубинки (Ивановская обл.): «Депрессивная экономика, низкий уровень жизни и высокая дифференциация доходов населения сильнее всего сказываются на представителях молодежной когорты, порождая у них глубокий “разрыв между нормативными притязаниями… и средствами их реализации”, усиливая аномические тенденции и способствуя тем самым росту суицидальной активности в этой группе…
В результате теряется идентичность, растет фрустрация, утрачиваются жизненные цели и перспективы. Все это способствует углублению депрессивных состояний, стимулирует алкоголизацию и различные формы суицидального поведения. Общество, перестающее эффективно регулировать и контролировать повседневное поведение своих членов, начинает систематически генерировать самодеструктивные интенции» [671].
По официальным данным (Росстат), в 2008 г. от преступных посягательств пострадало 2,3 млн человек, из них 44 тыс. погибли (без покушения на убийство) и 48,5 тыс. получили тяжкий вред здоровью, зарегистрировано 280 тыс. грабежей и разбоев. Выявлено 1,26 млн лиц, совершивших преступления. Число тяжких и особо тяжких преступлений уже много лет колеблется на уровне около 1 млн в год (к тому же сильно сократилась доля тех преступлений, что регистрируются и тем более раскрываются).
Здесь вектор изменил картину в сторону аномии. В. В. Кривошеев написал (2004): «Специфика аномии российского общества состоит в его небывалой криминальной насыщенности… Преступный социальный мир уже не находится на социальной обочине, он на авансцене общественной жизни, оказывает существенное воздействие на все ее грани…
Криминализация на поведенческом уровне выражается и в ускоренной подготовке резерва преступного мира, что связывается нами с все большим вовлечением в антисоциальные действия молодежи, подростков, разрушением позитивных социализирующих возможностей общества»… — он исходил из классических представлений о причинах аномии — распада устойчивых связей между людьми под воздействием изменения жизнеустройства и общества: «Ныне общество все больше воспринимается индивидами как поле битвы за сугубо личные интересы, при этом в значительной мере оказались деформированными пусть порой и непрочные механизмы сопряжения интересов разного уровня. Переход к такому атомизированному обществу и определил своеобразие его аномии» [670].
Говорили, что они оказались индивидами, — вот вам аномия!
А в 2016 г. социологи предупреждают о развитии этой формы аномии: «Новым ракурсом анализа становится школьное насилие. Его нельзя рассматривать как явление изолированное, спровоцированное исключительно спецификой школьной среды и воспроизводимое только в ее пределах. Насилие понимается как социальное явление…
Неполные семьи, бедность эмоциональных контактов, трудные жизненные обстоятельства, неумелый или жесткий стиль воспитания неблагоприятно сказываются на поведении ученика, способствуют проявлению девиантных форм поведения (прогулов, употребления наркотических и/или психоактивных веществ и т. д.), которые, в свою очередь, способны повысить опасность развития насилия…
Самыми распространенными являются вербальные действия — более 60 % школьников оскорбляли товарищей. Одновременно в школах выявлено и психическое насилие (23 % его испытали), особенно в форме приставаний. … Особую тревогу вызывают физические действия, направленные против личности. Каждый третий (33 %) дерется в школе, примерно четверть участвует в групповых драках, еще каждый восьмой (12 %) дерется особо ожесточенно. 22 % учеников при помощи физической агрессии могли нанести урон здоровью, в 6 % случаев “избили так одноклассника, что ему необходимо было обратиться к врачу”«[672].
Как же Россия погрузилась в эту сферу — психическое насилие в школах, тревога, ожесточенные драки… Почему?
Здесь указано на важный признак аномии — люди «не планируют свою жизнь или планируют ее не более чем на один год». Эту тему развивает В. В. Кривошеев в 2009 г.: «Социальное беспокойство, страхи и опасения людей за достигнутый уровень благополучия субъективно не позволяют людям удлинять видение своих жизненных перспектив. Известно, например, что ныне, как и в середине 1990-х годов, почти три четверти россиян обеспокоены одним: как обеспечить свою жизнь в ближайшем году.
Короткие жизненные проекты — это не только субъективная рассчитанность людьми жизненных планов на непродолжительное физическое время, но и сокращение конкретной продолжительности “социальных жизней” человека, причем сокращение намеренное, хотя и связанное со всеми объективными процессами, которые идут в обществе. Такое сокращение пребывания человека в определенном состоянии (“социальная жизнь” как конкретное состояние) приводит к релятивности его взглядов, оценок, отношения к нормам и ценностям. Поэтому короткие жизненные проекты и мыслятся нами как реальное проявление аномии современного общества…
В состоянии социальной катастрофы особенно сильно сказалось сокращение длительности жизненных проектов на молодом поколении… В условиях, когда едва ли не интуитивно все большее число молодых людей понимало и понимает, что они навсегда отрезаны от качественного жилья, образования, отдыха, других благ, многие из них стали ориентироваться на жизнь социального дна, изгоев социума. Поэтому-то и фиксируются короткие жизненные проекты молодых…
В советский период истории не только декларировались, но и на практике осуществлялись иные, длинные жизненные проекты… Ситуация длинных жизненных планов предполагала наличие определенной системы ценностных координат. Социологические исследования, проведенные в 1963–1966 гг., например, показали, что подавляющее число молодых людей (70 % от числа опрошенных) считали для себя главными жизненными ориентирами “иметь интересную, любимую работу”, “пользоваться уважением окружающих”, “любить и быть любимым”.
Исследование, проведенное в Москве в 1982 г., выявило, что на первом месте среди жизненных ценностей респондентов из числа молодежи была “интересная работа” (75,3 %), далее шли — “семейное счастье, счастье в любви, детях” (66,4 %), “уважение людей” (43,6 %). Получается, что именно длинные жизненные планы были ориентиром и в сфере семейных отношений…
Кардинальная трансформация российского общества, начатая в конце 1980 — начале 1990-х годов, одновременно означала и резкий переход значительного числа людей, целых социальных групп и категорий к коротким жизненным проектам» [673].
Конечно, системы аномии сложны — непрерывно появляются новые истоки, и они быстро изменяются. Трудно увидеть тучи и тучки аномии, потому что они закрыты слоями синтезов. Поэтому социологи редко изучают нашу аномию, — сложно, и также этого не любит элита. Но недавно пришла интересная диссертация «Криминализация и социальный порядок российского общества в условиях глобализационных процессов современности» (2020). Вот начало:
«Актуальность темы исследования. Период трансформации российского общества на рубеже XX–XXI столетий… сопровождался радикальными переменами во всех сферах его жизнедеятельности, к которым, как показал последующий ход событий, оказались неготовыми ни новое руководство страны, ни общество, что усугубило кризисные процессы в России, закономерно сопровождавшие этот переходный период.
Эти процессы породили обострение общественной напряженности, обесценивание в общечеловеческом разуме многих устоявшихся ценностей, резкое снижение степени следования закону, расшатывание общественного порядка, снижение уровня и качества жизни населения страны, эскалацию социального разделения, противостояния друг другу новых социальных слоев, безработицу, гиперинфляцию и побуждение к криминализации российского социума.