[31].
Я ответил так: «Мудрый автор утверждает, что в колхозах имеется в три-четыре раза больше тракторов, чем реально нужно. Скажите, сколько тракторов приходится в СССР на 1000 га пашни?» Декан, сам экономист-аграрник, был одним из главных ученых (социалистов), они разрабатывали систему сельского хозяйства. Он немного смутился. Оказывается, А. Г. Аганбегян этих данных в книге не приводит.
Я опять спрашиваю: «Ну, примерно. Если в три-четыре раза больше, чем нужно, — то сколько это?» Он прикинул: для Европы обычная норма — около 120 тракторов на 1000 га, для больших пространств, как в США или Казахстане, около 40, для тесных долин — больше (например, в Японии — 440). Наверное, говорит, в СССР приходится что-то около 200–250 тракторов на 1000 га, а надо бы всего 70–80.
Я говорю: «Но ведь в СССР самое большее 11–12 тракторов на 1000 га!» Произошло замешательство. Мне просто не поверили. Потом пошли смотреть справочники. Действительно, в СССР на 1000 га пашни тракторов в самый лучший, 1988 год было в 10,1 раза меньше. В действительности в тот момент в сельском хозяйстве СССР (и РСФСР) тракторов на гектар пашни было в 16,5 раза меньше, чем в ФРГ с ее фермерской системой. Даже в 7 раз меньше, чем в Польше.
После этого декан попросил меня перевести главные данные статистики сельского хозяйства СССР в форму графиков и показать студентам и преподавателям. Всем было интересно, так я стал делать графики из статистики, и потом «Белую книгу» (и у меня попросили эту «Белую книгу», тоже на испанском языке) [681]. Так, благодаря декану факультета экономики Университета Сарагосы и книге академика А. Г. Аганбегяна мы стали регулярно создавать «Белые книги», и учителя сразу их использовали.
Вспомним о солидарности!
Один мой друг, учитель, работник профсоюза в Испании (в Мурсии), рассказывал, как их делегация ездила в Польшу в 1986 г. Рассказывал в страшном волнении, не мог успокоиться. Были они на заводах, говорили рабочим: главное — право на труд, потеряете работу, так все остальное — мелочи. Их не слушали — это, мол, пропаганда. Какая пропаганда, в Испании сейчас 24 % безработных!
Поляки тогда смеялись: будем пособие по безработице получать, на машине за ним приезжать. И спрашивал меня друг: скажи, кто вбил вам в головы эти сказки? Испания — одна из самых социально защищенных стран, а пособие получает лишь треть безработных. Есть множество способов лишить пособия. Рассказали гордым полякам про один такой способ. Безработный должен регулярно посещать «профориентацию». В молодежных группах «инструктор» начинает оскорблять: вы никчемные, вы подонки, вы лодыри. Многие не выдерживают. Два раза пропустил занятие — лишаешься пособия. Поляки тогда чуть на тачке не вывезли испанцев с завода — от рынка отвлекаете. А сейчас по Испании бродят толпы поляков, нанимаются на любую работу за гроши, дерутся с марокканцами, просят милостыню, воруют.
В декабре 2001 г. я читал лекции в университете Овьедо (Испания), а потом была свободная дискуссия в философском обществе при этом университете. Говорили о феномене периферийной экономики, о реформе в России и о глобализации. Разговор был полезный, так как в Овьедо работает группа философов, изучающих глобализацию.
Я сказал, что возникновение еврокоммунизма в конечном счете было вызвано тем, что западные левые наконец-то осознали, что все население Запада в целом, включая рабочих, является эксплуататорами и получает большие доходы от труда рабочего класса «третьего мира». Осознав это, верхушка главных компартий Запада решила отказаться от интернационализма и стать «коммунистами внутри Запада». И значит, охранителями Запада в отношении внешних угроз.
Таким образом, еврокоммунистам пришлось сразу же перейти на сторону противника СССР в холодной войне как войне цивилизаций. В этом повороте есть элемент трагедии — левым интеллектуалам типа Берлингуэра и Сантьяго Каррильо пришлось наступить на горло своей коммунистической песни, но на то они и интеллектуалы, чтобы найти себе нравственное оправдание («ах, советские танки в Праге!»).
Такое объяснение испанские философы (и студенты) приняли как логичное, но тут и встал вопрос о механизме эксплуатации. Я предложил сделать упрощенный расчет, пользуясь общеизвестными фактами и правдоподобными величинами. Осознание этого факта для честных американцев и европейцев — конечно, драма. Но они-то могут ее пережить. Это драма богатого человека, узнавшего, что его вполне законные доходы слегка неправедны. Что тут поделаешь — закон есть закон. «Уж в таком обществе мне выпало жить», — философски сокрушается этот честный человек, выпивает хорошего виски с содовой, кидает монету в благотворительную кружку, и дело с концом. Испанским студентам и профессорам было не очень приятно увидеть на доске все эти расчеты, но они признали их рациональными.
Читал я в Испании курс истории и философии науки. Уже после уроков перестройки, значит, по-новому. Студентам нравилось. И как-то после лекции, где шла речь о роли науки в создании идеологий, меня спрашивают: а как же, ведь демократия то-то и то-то. Я и сказал, перегибая палку: «А я не демократ». Студенты так и ахнули, в Испании такое немыслимо, там самые крутые франкисты называют себя демократами. Расстроились они, потом приготовили целой группой обед и меня пригласили. Думали — как же можно не быть демократом! Я переложил задачу на них самих. Использовал то, о чем говорит вся Испания: нацию как будто подменили. Люди стали эгоистами! Понятно, что духовную элиту Испании это очень беспокоит — великая культура и особый психологический тип растворяются в безличном «среднем классе» Запада. Появился даже лозунг: «Против Франко мы жили лучше».
Я и спрашиваю студентов: «Можно ли считать, что сорокалетний тоталитарный режим передал своему преемнику духовно здоровую, самобытную нацию?» Удивились, но согласились, что это так — дело очевидное. Дальше: «Можно ли считать, что за 12 лет демократического режима произошло духовное принижение и опустошение, растворение культурных устоев нации?» Тут даже не удивились, это больной вопрос. «Можно ли считать высокий духовный тонус, благородные чувства и вдохновение общества важной национальной ценностью?» Да, конечно! Тогда, говорю, вот вам домашнее задание: разобраться, как и почему тоталитаризм, при всех его жестокостях, охранил эту ценность, а демократия, при всех ее прелестях и благах, так быстро проникла в это ядро и там нагадила? И ребята написали и потом рассказали множество интересных вещей.
Со мной лично произошел такой случай. Летом 1991 г. я был в Испании, и у меня попросила интервью главная газета Арагона. Беседовал со мной редактор международного отдела, умный и приятный молодой человек Карлос Р. Интервью получилось на целый разворот, он был доволен, и мы расстались друзьями. 19 августа в Москве произошел «путч», и уже назавтра мне позвонил Карлос и сказал, что немедленно вылетает в Москву и не могу ли я устроить ему встречи с авторитетными людьми. Я ему помог, и он смог побеседовать с видными деятелями «с обеих сторон баррикад». В частности, все они подтвердили ему, что в Москве не было ни одного случая насилия со стороны военных и что никто не отдавал им приказа о насильственных действиях. Карлос уехал, а в сентябре мне снова пришлось быть в Испании, и он с гордостью вручил мне целый номер, сделанный по материалам его поездки в Москву. Смотрю — вся первая страница заполнена красочной фотографией: Москва, танк, солдаты, группа людей, поддерживая под руки, ведет изуродованного человека, весь с ног до головы залит кровью. И надпись: «Опять кованый сапог советской военщины…» и т. д. Я спрашиваю в изумлении: «Карлос! Ты же сам был в Москве! Ты же знаешь, что ничего подобного не было!» Он посмотрел на меня с искренним недоумением: «Какая разница? Эта фотография дана во всех европейских газетах. Мы ее купили. Это же газета, а не научный журнал». Ну и ну!
Помню, как первое время меня поражали молодые испанцы. Всего полвека назад в Испании произошла жестокая гражданская война, но ее как будто и не было. На о. Тенерифе, откуда начался мятеж Франко, города наполнены монументами в честь этого события. Там не меняли названия улиц, не сносили памятников, но они уже ничего не говорят молодежи. Как-то я стоял у памятника основателю фашистского движения в Испании («фаланге») Хосе Антонио Примо де Ривера, расстрелянному республиканцами. Подъехал автобус с испанскими туристами, все вылезли и подошли к памятнику. Один спрашивает соседа: «Кто это?» Тот отвечает: «Не знаю. По-моему, архитектор этого города». Все это забыла молодежь городов, а крестьяне разделились — в деревне все еще помнят.
Я рано узнал молодых людей из Испании, это были дети войны в СССР. Они учились в большом техникуме, а моя мать была преподавательницей, там у меня было много друзей. Испанские общности, которые прошли через жизнь в СССР, много понимали. Но масса населения Испании многого не знает о России, а видные испанские коммунисты не раз бывали в СССР, но вращались в особых сферах. У меня возник конфликт со старыми и молодыми коммунистами. Расскажу об этом.
Меня пригласили на неделю, чтобы прочитать несколько лекций в университете Мурсии. А еще декан медицинского факультета, коммунист и мой друг, сказал, что в одном рыбацком поселке трем юным друзьям будут вручать членские билеты коммунистической партии. Это будет праздник, и просил меня приехать и вручать удостоверения — потому, что я приехал из СССР. Я удивился, но декан сказал: «Надо!» Мы долго ехали, праздник был веселый, до половины ночи. Там был высокий старик, и мы разговорились. Он рассказывал — его забрали в армию в Африке, солдатами были неграмотные крестьяне. В Африке они от «голодухи» согласились записаться «добровольцами» — так он стал ветераном «Голубой дивизии». Они попали в Псковскую область. Замерзая, он постучал в избу, старики его отогрели, и он, не зная языка, жил у них и наблюдал их жизнь. А потом он провел три года в советском плену.