И вот через полвека я с ним разговаривал так, будто он вчера вернулся из СССР — он ухватил самое главное в России, о чем и не подозревали нынешние коммунисты Испании.
У меня была еще одна встреча в Сарагосе, тоже старик, тоже ветеран «Голубой дивизии» и тоже был в советском плену. Мы поговорили, и видно было, что он вспоминал то время и Россию. Эти два человека, понявшие суть советского строя, которых я встретил в Испании, неявно держали тот устой, который пришел через СССР.
А в нашей лаборатории все-то спорили — как можно верить людям из «Голубой дивизии» и побывавшим в советском плену!
Вот проблема: конкуренция разрушает кооперативный эффект труда. В отделе университета в Испании, где я работал, было несколько аспирантов и преподавателей, которые тоже готовили свои диссертации. Все хорошие друзья, часто собирались за столом. Я им всем помогал, чем мог. Одной девушке помог тему уточнить, очень неплохая работа могла получиться, я увлекся, и литературу искал, и доклад ее с ней обсуждал — как это у нас в лабораториях принято. На одной вечеринке ее не было (она жила далеко), и вдруг за столом весь наш дружный коллектив предъявляет мне претензию: ты слишком много ей помогаешь! Я не понял: что ж тут плохого? Будет хорошая научная работа, всем радость. Нет, нельзя! Все после защиты диссертаций будут добиваться работы, посылать свои личные дела на конкурс, и у нее будет преимущество. Мол, я им всем подставляю ножку! Я был даже немного потрясен. Ведь это были ее друзья и подруги. И потом, они же научные работники! Какая может быть наука, если не помогать друг другу?
А в другой год подошел ко мне студент, который собирал свои документы, статьи и т. д., рассказал о его почти горе. Он жил вместе с товарищем, в каморке. Оба работали на небольших компьютерах, оба пытались стать аспирантами. Студент сказал, что его товарищ внезапно уехал и ликвидировал его документы и статьи в его компьютере, и он не успеет собрать свои бумаги. Такого я нигде и никогда не видел. И он сказал так: при Франко такое никто бы не сделал. Что у нас случилось?
Но, с другой стороны, обычные люди понимают солидарность и традиции. Читал я раз лекцию в школе в маленьком городке, школа — одна на всю округу. После лекции свободные дебаты. Выступил учитель, говорит об обмене учениками с Данией и что испанские ребята видят, что живут теперь не хуже, чем в Европе. Я спрашиваю: а что значит «жить не хуже» или «жить лучше»? Учитель отвечает: критерий такой — есть ли в доме видео; а вы как думаете? А я говорю: ребята, видео — вещь приятная, но важнее, есть ли дома дедушка или ты его отвез в дом престарелых. Как захлопали в ладоши, запрыгали — будто камень с души свалился. Пока что они еще живут лучше, чем в Европе!
Я иногда читал лекции в сельских школах — это всегда большая радость. Темы просят такие: Что такое Россия? В чем суть русской культуры? Как видится Испания из русской культуры? Нам перестройка прочистила мозги, и сейчас мы начинаем понимать, что такое Россия. Это я и объяснял. Иной раз чуть слеза не прошибала — с таким чувством и такой тягой к добру слушали подростки. Даже страшно становится: что с ними будет, блаженными, в этом суровом мире?
У меня был тяжелый опыт, который почти все люди прошли. Но в СССР я этого не видел — я приехал работать в Испанию (в 1989 г.) и купил старую машину, и ездил — где-то на защиту диссертации оппонентом, где-то на лекции. На каникулы приехала ко мне дочь, и мы как раз поехали большим маршрутом. Надо было пересечь Кастилью-Леон — равнина, до горизонта пшеничные поля, жара страшная, ни деревень, ни городов. На шоссе в одном месте был ремонт, для проезда по очереди в один ряд был поставлен временный светофор, и около него расположился парень с ящиком. Там у него был лед и банки кока-колы. Когда машины останавливались на красный свет, он подходил и уговаривал купить.
Подошел ко мне, я отказался — экономил, все деньги тратили на поездки по Испании, когда еще такой случай будет. Он меня уговаривает, я говорю: «Посмотри на мою машину. Мне ли шиковать. Вон у меня на сиденье бутылка из магазина». Он опять: «Ну купи девушке, холодной!» Я говорю: «Нет» — и тут как раз зеленый свет, я тронул. Он протянул руку и крикнул: «Ну помоги же мне!» А меня уже сзади подпирали машины, и я уехал, а в ушах так и стояли эти его слова. Вот уже сколько лет прошло, но стоит бессоннице одолеть, как вдруг слышу: «Ну помоги же мне!» Этот парень держался, а я уехал.
А в 1999 г. я был в Испании и ехал утром в метро. Подошла женщина с ребенком, протянула руку. Взглянула таким взглядом, что было понятно — надо дать денег. Этим взглядом, я бы сказал, люди не злоупотребляют. Рядом стояли двое русских (видимо, предприниматели), с переводчиком. Один говорит: «Я бы лучше голодал, но просить не стал бы». Я ему говорю на русском языке: «Это у вас убедительно звучит после сытного завтрака, который вы только что съели». Он ничего не ответил, замолчали.
Я посмотрел газету: в Мадриде человек умер от инфаркта на ступенях частной клиники — несмотря на просьбы прохожих, никто из персонала не вышел ему помочь. Когда его отвезли в государственную клинику, было уже поздно. Газета, издаваемая социал-демократами, не решилась даже риторически упрекнуть руководство клиники, ибо оно не нарушило ни закона, ни либеральной этики.
Левые силы оказались полностью разоруженными. И даже социал-демократы у власти, спрятав в карман свои идеалы, проводят неолиберальную социальную политику. Возникло совершенно новое образование — ambidextra society, «двуправое общество» (его еще называют «общество-мачеха»).
Куда мы идем?
Пещерные люди XXI века
Вопрос в том, какую роль играет ТВ в восприятии мира, в формировании человека и общества. Какое место оно занимает на страницах прессы, в парламентах, в предвыборных речах политиков? В России, где происходила глубокая ломка и даже разрушение человеческих отношений, этот вопрос важен. Но открытого разговора на эту тему нет.
Как ни странно, самую сильную метафору, объясняющую роль ТВ в наше время, время видеократии, создал в IV веке до н. э. Платон. В своем труде «Республика» он изложил поэтическую и богатую аллегорию. Вот она, в кратком и бедном изложении.
В пещере, куда не проникает свет, находятся прикованные цепями люди. Они в этом плену давно, с детства. За спиной у них, на возвышении, горит огонь. Между ними и огнем — каменная стена, на которой, как в кукольном театре, шарлатаны двигают сделанные из дерева и камня фигурки людей, зверей, вещей. Двигают и говорят текст, и их слова эхом, в искаженном виде разносятся по пещере. Прикованные так, что могут смотреть только вперед перед собой, пленники видят огромные тени от фигурок на стене пещеры. Они уже забыли, как выглядит мир, свет на воле, и уверены, что эти тени на стене, это эхо и есть настоящий мир вещей и людей. Они живут в этом мире.
И вот один из них ухитряется освободиться от цепей и карабкается наверх, к выходу. Дневной свет ослепляет его, причиняет ему тяжелые страдания. Затем, мало-помалу он осваивается и с удивлением всматривается в реальный мир, в звезды и солнце. Стремясь помочь товарищам, рассказать им об этом мире, он спускается обратно в пещеру.
Далее Платон рассуждает о том, как может произойти их встреча.
Пробравшись к товарищам, беглец хочет рассказать им о мире, но в темноте он опять ничего не видит, еле различает мелькающие на стене тени. Вот, рассуждают пленники, этот безумец покинул пещеру и ослеп, потерял рассудок. И когда он начинает убеждать их освободиться от цепей и подняться на свет, они убивают его как опасного помешанного.
Если же, освоившись в темноте, он рассказывает им о том, как выглядит реальный мир, они слушают его с удивлением и не верят, ибо его мир совершенно не похож на то, что они много лет видят своими глазами и слышат своими ушами. Если же, в лучшем случае, они следуют за ним к выходу, ушибаясь о камни, то клянут его, а взглянув на солнце, стремятся назад, к привычным и понятным теням, которые им кажутся несравненно более реальными, чем мир наверху, который они не могут разглядеть при режущем глаза свете.
Платона мучило это свойство человеческой натуры — предпочитать яркому свету истины и сложности реального мира фантастический мир театра теней. Но никогда его аллегория не сбывалась с такой точностью, как сегодня. ТВ создает для человека такой театр хорошо сделанных теней, что по сравнению с ним реальный мир кажется как раз серой тенью, причем гораздо менее истинной, чем образы на экране. И человек, с детства прикованный к телевизору, уже не хочет выходить в мир, полностью верит именно шарлатанам, которые манипулируют фигурками и кнопками, и готов убить товарища, убеждающего его выйти на свет[32].
Буржуазное общество сотворило нового человека и совершило богоборческое дело — сотворило новый язык. Язык рациональный, порвавший связь с традицией и множеством глубинных смыслов, которые за века наросли на слова (не говоря уж о том, что и словарь резко изменился — например, из испанских газет полностью исчезло слово «честь», оно просто отмерло). Сегодня ТВ, как легендарный Голем, вышло из-под контроля. Оружие, которым укрепилось западное общество и которым оно разрушает своих соперников, разрушает и «хозяина».
Запад втягивается в то, что философы уже окрестили как «молекулярная гражданская война» — множественное и внешне бессмысленное насилие на всех уровнях, от семьи и школы до верхушки государства. Справиться с ним невозможно, потому что оно «молекулярное», оно не организовано никакой партией и не преследует никаких определенных целей. Даже невозможно успокоить его, удовлетворив какие-то требования. Их никто прямо и не выдвигает, и они столь противоречивы, что нельзя найти никакой «золотой середины». Насилие и разрушение становятся самоцелью — это болезнь всего общества.
Специалисты нашего ТВ не могли этого не знать.