не существует. Влиятельные и авторитетные интеллигенты, священники и власти обратились к массе населения, и их призыв был принят. Так была создана важная инновация и важный сдвиг в развитии культуры мировоззрения. Но в странах от Франции и Швейцарии до Северного Запада этот сдвиг был отброшен — они укрепили свою инерцию и пережитки, в какой-то мере до сих пор[36]. Вероятно, что их пережитки превратились в кредо, в ценность, которая консолидировала секты и общности, которые смогли организовать огромные проекты и завоевания[37].
Агрессивное невежество — это классическая модель. Хайдеггер сказал так: «Человеческая масса чеканит себя по типу, определенному ее мировоззрением. Простым и строгим чеканом, по которому строится и выверяется новый тип, становится ясная задача абсолютного господства над землей» [5, с. 311].
Вот другой важный тип «невежества», он использует «мягкую силу».
Структура его такова: влиятельные общности, получившие убедительные доказательства, что прежнее их представление ошибочно, игнорируют эти доказательства. Одни, обычно великие мыслители, не хотят слышать об этом — они хотят завершить свои труды и улучшить их парадигмы. Новые парадигмы, часто непонятные и спорные, им мешают.
Эти общности не начинают войну с новой парадигмой, а просто замалчивают новую идею. Но если эта идея быстро развивается и становится новой теорией или даже парадигмой, консервативные ортодоксы прибегают к манипуляции сознанием публики. Объективно, они на время погружают в невежество граждан, и даже некоторых великих ученых и политиков[38].
Конкретный пример: с начала XX в. бизнесмены и власти Запада уверяли граждан, что их экономика и политика надежно охраняют природу. С начала развития западного капитализма в его политэкономии была представлена аксиома бесконечности мира. Эта аксиома преломилась в постулат о неисчерпаемости природных ресурсов. Уже поэтому природные ресурсы были исключены из рассмотрения классической политэкономией как некая «бесплатная» мировая константа.
Рикардо утверждал, что «ничего не платится за включение природных агентов, поскольку они неисчерпаемы и доступны всем». Это же повторяет Сэй: «Природные богатства неисчерпаемы, поскольку в противном случае мы бы не получали их даром. Поскольку они не могут быть ни увеличены, ни исчерпаны, они не представляют собой объекта экономической науки» (цит. по [8, c. 133]).
Историк (Naredo J. M.) писал: «В то время как алхимия была вытеснена и осуждена как научная “ересь” новой идеологией, эта вера была включена в идеологию в форме мифа о неограниченном прогрессе. И получилось так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того, что в иные времена было лишь милленаристской мечтой алхимика… Химия восприняла лишь незначительные крохи наследия алхимии. Основная часть этого наследия сосредоточилась в другом месте — в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов, в системах капиталистической экономики (и либеральной, и марксистской), в секуляризованных теологиях материализма и позитивизма, в идеологии бесконечного прогресса» (цит. по [8, c. 37]).
Неисчерпаемость природных ресурсов — важнейшее условие для возникновения иррациональной идеи прогресса и производных от нее идеологических конструкций либерализма (например, «общества потребления»). От представления о Матери-Земле, рождающей («производящей») минералы, в политэкономию пришло также противоречащее здравому смыслу понятие о «производстве» материалов для промышленности. В XVII в. считалось, что минералы растут в земле, и поэтому истощенную шахту надо оставить отдыхать на 10–15 лет, чтобы минералы снова нарастали. Это сформулировал уже философ современного общества Гоббс в «Левиафане»: минералы «Бог предоставил свободно, расположив их на поверхности лица Земли; поэтому для их получения необходимы лишь работа и трудолюбие [industria]. Иными словами, изобилие зависит только от работы и трудолюбия людей (с милостью Божьей)».
Эта философия стала господствующей. О металлах, угле, нефти стали говорить, что они «производятся», а не «добываются» (или «извлекаются»). Перечислим коротко принципы политэкономии Маркса в отношении природы:
«Силы природы не стоят ничего; они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости» [9, c. 499].
«Силы природы как таковые ничего не стоят. Они не являются продуктом человеческого труда, не входя в процесс образования стоимости. Но их присвоение происходит лишь при посредстве машин, которые имеют стоимость, сами являются продуктом прошлого труда… Так как эти природные агенты ничего не стоят, то они входят в процесс труда, не входя в процесс образования стоимости. Они делают труд более производительным, не повышая стоимости продукта, не увеличивая стоимости товара» [9, c. 553].
«Производительно эксплуатируемый материал природы, не составляющий элемента стоимости капитала, — земля, море, руды, леса и т. д. … В процесс производства могут быть включены в качестве более или менее эффективно действующих агентов силы природы, которые капиталисту ничего не стоят» [10].
Но в 1865 г. в книге У. С. Джевонса «Угольный вопрос» был дан прогноз запасов и потребления угля в Великобритании до конца XIX века. Осознав значение второго начала термодинамики, Джевонс дал ясное понятие невозобновляемого ресурса. Он писал: «Поддержание такого положения физически невозможно. Мы должны сделать критический выбор между кратким периодом изобилия и длительным периодом среднего уровня жизни… Поскольку наше богатство и прогресс строятся на растущей потребности в угле, мы встаем перед необходимостью не только прекратить прогресс, но и начать процесс регресса» (цит. по [11, c. 231]).
Патриарх английской науки Дж. Гершель так писал о книге «Угольный вопрос»: это — атака на эгоизм богатых англичан ныне живущего поколения. Эту проблему экономисты игнорировали. Исключив из политэкономической модели проблему природных ресурсов, Маркс и Энгельс не приняли термодинамики, и категория невозобновляемого ресурса была игнорирована в политэкономии «Капитала». Это сделало политэкономию Маркса устаревшей.
Так же они поступили в отношении второго начала термодинамики, которое утверждало невозможность бесконечного использования энергии Вселенной, накладывало ограничения на саму идею прогресса. Дело было не в незнании, а в активном отрицании. В письме Марксу от 21 марта 1869 г. Энгельс называет концепцию энтропии «нелепейшей теорией»: «Я жду теперь только, что попы ухватятся за эту теорию как за последнее слово материализма. Ничего глупее нельзя придумать… И все же теория эта считается тончайшим и высшим завершением материализма. А господа эти скорее сконструируют себе мир, который начинается нелепостью и нелепостью кончается, чем согласятся видеть в этих нелепых выводах доказательство того, что их так называемый закон природы известен им до сих пор лишь наполовину. Но эта теория страшно распространяется в Германии» [12].
Более развернутое отрицание Энгельс сформулировал в «Диалектике природы»: «Клаузиус — если я правильно понял — доказывает, что мир сотворен, следовательно, что материя сотворима, следовательно, что она уничтожима, следовательно, что и сила (соответственно движение) сотворима и уничтожима, следовательно, что все учение о “сохранении силы” — бессмыслица, следовательно, что и все его выводы из этого учения тоже бессмыслица.
В каком бы виде ни выступало перед нами второе положение Клаузиуса и т. д., во всяком случае, согласно ему, энергия теряется, если не количественно, то качественно. Энтропия не может уничтожаться естественным путем, но зато может создаваться» [13, с. 599, 600].
В особом разделе «Излучение теплоты в мировое пространство» Энгельс пишет: «Превращение движения и неуничтожимость его открыты лишь каких-нибудь 30 лет тому назад, а дальнейшие выводы из этого развиты лишь в самое последнее время. Вопрос о том, что делается с потерянной как будто бы теплотой, поставлен, так сказать, без уверток лишь с 1867 г. (Клаузиус). Неудивительно, что он еще не решен; возможно, что пройдет еще немало времени, пока мы своими скромными средствами добьемся его решения… Кругооборота здесь не получается, и он не получится до тех пор, пока не будет открыто, что излученная теплота может быть вновь использована» [13, 599].
Энгельс специально подчеркивает, что видит выход в том, что можно будет «вновь использовать» излученную теплоту. Таким образом, идеология неограниченного прогресса не только заставила классиков марксизма отвергнуть главный вывод термодинамики (и создаваемую ею новую картину мира), но и пойти вспять, возродив веру в вечный двигатель второго рода. Огромный культурный и философский смысл второго начала, который либеральная политэкономия просто игнорировала, марксизм отверг активно и сознательно.
В 1881 г. Маркс отверг работу нашего ученого-народника С. А. Подолинского, который предлагал включить в политэкономию проблему энергии. Та же судьба постигла работу Р. Клаузиуса «О запасах энергии в природе и их оценка с точки зрения использования человечеством» (1885). Объясняя смысл второго начала термодинамики с точки зрения экономики, Клаузиус сделал такие ясные и фундаментальные утверждения, что, казалось бы, экономисты просто не могли не подвергнуть ревизии все главные догмы политэкономической модели. Однако никакого эффекта выступление Клаузиуса, означавшее, по сути, смену научной картины мира, на экономическую науку не оказало.
В XIX веке, перейдя в представлении экономической «машины» от метафоры часов (механика) к метафоре тепловой машины, политэкономия отвергла предложение включить в свою модель «топку и трубу» (невозобновляемые ресурсы энергоносителей и загрязнения) — ибо это означало бы крах всего здания рыночной экономики.