поможет). Суть компромисса в том, что вся эта система формировалась как уже некапиталистический уклад. Так в Испании была создана промышленная ткань совершенно нового (постиндустриального) типа.
Менее известным, но также очень важным для нас примером успешного выхода из кризиса с последующим быстрым развитием служит программа национального согласия Тайваня. Здесь после поражения в гражданской войне Гоминдан (китайская социал-демократия) достиг компромисса с буржуазией и поддерживал уравнительное распределение доходов с одновременной мобилизацией средств на создание и поддержку большой системы малых предприятий. На первом этапе важны были и иностранные капиталовложения, и поддержка США, но главным являлось внутреннее жизнеустройство. Программа была начата в 1953 г., когда ВНП на душу населения составлял на Тайване 169 долл. В 1986 г. он достиг 3751, а в 2000 г. ВНП на душу должен был стать 13 400 долларов. По западным меркам, средний класс составляет на Тайване 92,9 % населения, богатые 0,4 % и «низший» класс 6,8 %. Удельный вес дохода на капитал и от предпринимательства снижается, уже в 1983–1985 гг. зарплата составляла 62 % ВНП (в России 1998 г. — менее 25 %).
Понятно, что системы органической солидарности создают разные артефакты и что каждая цивилизация создает и меняет свои истоки. Но картина индустриализации покрывает мир так, что все народы, государства и цивилизации имеют общий мировой исток, который с годами и веками изменяется. Те, которые не видят развитие истока, быстро погружаются в невежество.
Капиталистический Запад имеет необычный контекст. В 1990-х годах говорили, что система капиталистической экономики не действует в сфере «трети населения — у низших слоев». Стариков, ночующих на улице Рима или Чикаго, просто никто не замечает, как привычную часть пейзажа. Участь отверженных, если они не бунтуют, никак не касается жизни благополучных. Поэтому такое возмущение вызвали в Париже подростки, которые облили спящего нищего бензином и подожгли — они заставили общество вслух сказать о вещах, которых никто не должен замечать[46].
В начале 1990-х гг. американские и европейские газеты широко обсуждали такой случай в Калифорнии. Три подростка в парке купили пиццу и не съели четвертый кусок. К ним подошел молодой безработный негр и спросил: «Не позволят ли джентльмены забрать ему этот кусок, если они его не будут есть?»
Джентльмены разрешили, никто не возразил. Но один мальчик потом рассказал об этом отцу и сказал, что он не хотел отдавать кусок пиццы, но промолчал, потому что постеснялся отказать. Негра арестовали и осудили на 25 лет тюрьмы. Никаких претензий к его поведению в этом эпизоде не было, он никому не угрожал, не был назойлив и даже не был невежлив, он лишь посягнул на собственность. Когда этот случай обсуждался в прессе, юристы подчеркивали, что речь идет именно о типичном случае — он просто привлек внимание своей «чистотой».
Мы знаем, что на сторону противника СССР в холодной войне перешла верхушка почти всех компартий Запада. Но надо понять, какие процессы у нас самих изменили картину мира солидарности.
Фрагмент процесса распада: «Раскачаем Ленинские горы»
Я расскажу о «волнениях» в МГУ в 1956 г. так, как их видели мы — первокурсники химфака. Об этом почти через 40 лет вышла статья «Раскачаем Ленинские горы» («Свободная мысль», 1993, № 3 — бывший журнал «Коммунист»). Интересно, по каким причинам и под какими лозунгами часть студентов-гуманитариев сделала первые шаги на тропе войны с советским строем. Автор описывает общежитие гуманитарных факультетов на Стромынке в мае 1956 г.: «21 мая студенты обнаружили в буфете несколько килограммов некачественных сарделек… Студенты объявили бойкот столовой… Секретарь парткома начал говорить, что такие методы борьбы за улучшение работы столовых неправильны, что это не советский метод и т. п. Представители МГК и РК КПСС, прибывшие к этому времени, тоже сделали упор на “политической ошибке” студентов. Их поддержали работники торговли и общественного питания, уверяя, что продукты свежи и доброкачественны. Тогда студенты-филологи 25 мая выставили у столовой на Стромынке пикеты и никого не пустили в помещение. К ним присоединились студенты других факультетов. 26–27-го на Стромынку устремились руководители управления торговли, работники МГК партии, представители парткома, факультетов МГУ. Они уговаривали, обещали, пугали студентов, которые требовали одного: навести порядок в студенческих столовых, выгнать оттуда жуликов» [622].
Представители же парткома говорили: да, столовые работают безобразно, кормят плохо и дорого. Но бойкот — это политический вызов. Тогда студенты-филологи, биологи, историки, журналисты вывесили лозунг: «Если ты не хочешь питаться, как скот, — поддерживай бойкот!» — и обратились за поддержкой на другие факультеты. Бойкотировались буфеты и столовые во всех зданиях МГУ. Как сообщалось на заседании парткома, в те дни появились листовки, вывешивались призывы к забастовке.
Автор публикации на стороне мятежных студентов — против консервативного парткома. Завершая рассказ, он пишет: «В этих требованиях студентов никакого особого идеологического криминала не было. Но у страха глаза велики, и партком продолжал усиливать бдительность».
Журнал с этой статьей вышел в октябре 1993 года — при грохоте залпов по Верховному Совету РФ.
События на Стромынке разбирались на парткоме МГУ в октябре 1956 г. Я уже был студентом, а до этого три года еще школьником «болтался» в МГУ и могу сказать, что никакого «всеобщего недовольства порядками в университете», о котором пишет автор, и в помине не было. Тогдашние призывы «раскачать Ленинские горы», бойкоты и забастовки мне представляются верхом идиотизма и свидетельством полного «незнания общества, в котором мы живем». Но я знаю, что и тогда, в 1956 г., моя точка зрения была точно такой же.
Автор пишет о той атмосфере на гуманитарных факультетах МГУ, что «именно в ней, обнадеживающей и тревожной, формировались молодые люди, которых теперь нередко называют “шестидесятниками”… Это поколение многое определило в жизни советского общества последующих лет». Так давайте из этого и исходить.
«Мятежные» студенты были, на мой взгляд, элементарно глупы и невежественны, из своих учебников они усвоили самый дремучий механицизм. Видно, что они ни сном ни духом не ведали, какой смысл имеет забастовка в государстве традиционного общества. Из-за ерунды они выступили так, что объективно стали сразу именно смертельными врагами этого государства — сами будучи уверены, что стараются его улучшить.
Они даже не поняли, почему из-за их пустячного бойкота какого-то жалкого буфета в общежитии сбежались руководители МГК КПСС! Даже, небось, возгордились от такого внимания. Их увещевали и ректор академик Петровский, и старые преподаватели, и даже поварихи («уговаривали, обещали, пугали») — все напрасно.
Кстати, примечательно поведение тех, кто в годы перестройки вдруг выступили как яростные, на грани патологии, враги советского строя. Кто бы мог подумать, что А. Бутенко был тогда заместителем секретаря партбюро философского факультета по пропаганде и агитации! Поминается и «коммунист Ю. Карякин».
Можем считать, что тот путь, на который встали студенты, пожелавшие «раскачать Ленинские горы», привел именно туда, куда и должен был привести. В буфете они обнаружили несколько килограммов плохих сарделек! Так пусть их дети-студенты сегодня что-нибудь попробуют обнаружить в буфете или столовой — и вообще, сколько стоит учиться в МГУ.
Но допустим даже, что не понравились нынешним студентам-демократам сардельки. Ах, «нас кормят плохо и дорого». Почему же не видно бойкотов? И почему, если студенты МГУ вдруг откажутся есть сардельки, к ним не мчатся уговаривать деятели из администрации Кремля? Никто не станет этих студентов ни увещевать, ни оправдываться перед ними.
Да, партком тогда был не на высоте. Журнал «Свободная мысль» с иронией приводит реплики ректора Петровского, проректора Вовченко. Да, они были в растерянности. В их семье взбунтовались избалованные дети, а они, оказывается, утратили с ними общий язык. Петровский говорит на заседании парткома: «У нас за последнее время был целый ряд больших неожиданностей. Все было хорошо. Вдруг забастовка. Говорили о том, что мало практической работы в лабораториях… и вдруг — забастовка. Я не знаю, что может быть завтра. Вообще это страшно! Мы не знаем обстановки, в которой мы находимся… Это меня пугает». По мне, так это пророческие слова умного человека. И над ними смеялись в 1993 году! От чего же была свободна эта «Свободная мысль»?
Тогда на Стромынке преподаватели из парткома высказали студентам простую и верную вещь: бойкот — это политический вызов. Студенты-гуманитарии этой простой вещи не поняли — чем методы «общества-семьи» отличаются от методов «общества-рынка». И люди, которые таких вещей не понимали, стали гуманитарной элитой нашего общества. Они убили общество, не понимая, что делают. Вот почему ректору МГУ было страшно.
Распады общества
Оказалось, старые мифы и мечты исчезли — почему? Потому, что системы механической солидарности и органической солидарности столкнулись в тяжелом конфликте. При этом общности и группы изменились или распались (в основном это были небольшие сообщества, но они имели влияние).
Можно предположить, что вплоть до последних дней СССР в культуре не играл существенной роли экзистенциальный страх и насилие. Однако в той части граждан, которые были проникнуты иррациональным способом мышления, западническими иллюзиями, и удалось раскачать невротический страх.
По данным того же ВЦИОМ, в марте 1996 г. 81 % семей имели душевой доход ниже прожиточного минимума (580 тыс. руб) и 62 % ниже физиологического минимума (300 тыс. руб) — пошли в бедность. И речь при этом идет не о временном бедствии вроде войны.