Конкретно, социологи обнаружили в 1987 г., что советские люди в целом удовлетворены своим достатком и оплатой труда. Формально распределение мнений работников было таким: «Среднестатистический работник, попавший в выборку, на момент опроса получал 165 руб. на руки… Отличными назвали свои заработки всего 4 % опрошенных работников, которые получают в среднем в месяц 217,5 руб. … 30 % работников оценили размеры вознаграждения за свой труд как “хорошие”. Среднеарифметическая сумма заработков в этой группе составила 191 руб. …Удовлетворительную оценку размерам получаемых за свой труд сумм выставила самая многочисленная группа — 46 % опрошенных, чей средний заработок составил 159,5 руб. … Плохими назвали размеры своих заработков 15 % опрошенных, которые получают в среднем 129,8 руб. в месяц» [265, с. 56].
Большинство при этом считало, что следовало бы им зарплату прибавить. Но при этом оказалось: чем выше уровень зарплаты в категории работников, тем меньшую надбавку для себя они считают справедливой! Рабочих и колхозников было в СССР еще много, и вместе они были большой общностью. В ней был укоренен принцип общины — советского равенства. Такие ценностные расхождения между общностями должны были бы рассматриваться за круглыми столами в процессе диалогов и компромиссов. Но наше общество и государство тогда было еще обучено, еще не погружено в невежество.
Однако «холодный» конфликт созрел не сразу. Идея равенства была представлена в виде уравниловки, из которой создали такой образ, что человек, услышав это слово, терял дар мышления. Это был «великий прорыв» реформаторов; мы его цели не обсуждаем, но техника такого диалога создала проблему массовой культурной травмы. Вот ситуация: все мы не поняли, даже сейчас, какую угрозу для общества создал раскол мировоззрения. До перестройки все товарищи хотя и спорили, но шли в нашем общем строю.
Сейчас мы имеем картину нашего мира от перестройки до 2000 г. За эти годы и прошла над Россией туча невежества. Другую его волну (уже в XXI веке) только начали исследовать и создавать новые методологии. Но для этих методологий надо иметь достаточно данных о генезисе первой волны. Мы говорили: чтобы представить достоверную картину погружения в невежество общности интеллектуалов («креативного класса»), надо увидеть контекст. Для нас важна одна конкретная часть контекста: отношения этих активных интеллектуалов — с теми людьми, которые и получали дозы невежества от авторов и их агентов. А во втором акте, драматическом, большинству людей удавалось сбросить пленки невежества — но при этом у значительной части невежество, наоборот, укреплялось. Конкретно, мы говорим о тех, которым это «новое» невежество невыгодно.
Вот один пример из многих исследований об отношении трудящихся к новым экономическим условиям. Социологи провели опрос в апреле-мае 1991 г. 716 рабочих и инженеров на трех заводах (в Шадринске, Тамбове и Москве). Был задан вопрос: «По какому пути должна развиваться наша страна в ближайшей перспективе?»
Люди разделились на 4 группы. Больше всех выбрали вариант: «по пути развитых капиталистических стран Запада» — 30,5 % опрошенных (29 % рабочих и 32 % специалистов). Вторая группа: «по пути обновленного, гуманного, демократического социализма» — 17,7 % (18 % рабочих и 17,3 % специалистов). Третья группа: за «особый исторический путь развития, отличный от пути других стран». Остальные сказали, что «в условиях глубокого кризиса страны невозможно определить пути ее дальнейшего развития» — 15,2 %, и 8,3 % затруднились ответить.
При обсуждении отношения к безработице как обязательному условию рыночной экономики 2/3 опрошенных (66 % вместе, 54 % рабочих и 96 % специалистов) согласились, что небольшая безработица полезна. Треть — против безработицы в СССР, по их мнению, любая безработица вредна и бесчеловечна [246].
Вот важный тип культурной травмы: «Прошли через статус незанятого с 1992 г. по 1998 г. примерно по 10 млн каждый год и всего более 60 млн человек; из них рабочие составляли около 67 %, т. е. более 40 млн человек» [269]. А после 1990-х гг. в России появилось новое понятие — прекариат. Рождается новый класс, не связанный производственными отношениями ни с предприятиями капитала, ни с учреждениями государства. Социологи (О. И. Шкаратан и др.) пишут: «Слой прекариата в России существует, причем в зоне риска оказываются достаточно большие слои населения. К зоне риска можно отнести порядка 27 % работающего населения» [270].
Так изменилось общество бывшей России (и СССР). Но многие люди долго не верили в эти потрясения. А другие пытались рассмотреть тучи и вслушаться в громыхание. И жизненно важные категории подменили суррогатом. Труд и безработица были представлены экономическими категориями. Такие рассуждения заполонили прессу и разрушили этот элемент нашей культуры. Социальный кризис соединился с культурным. Культурная травма этого типа поражает своими метастазами все области ткани культуры.
Вот как директор холдинга, в который превращен колхоз кубанской станицы, объяснял перспективу реформы бывшим колхозникам: «Будет прусский путь! А вы знаете, что такое прусский путь?.. Да это очень просто: это я буду помещиком, а вы все будете мои холопы!..» А социологу он объяснял так: «На всех землях нашего АО (все земли составляют примерно 12 800 га) в конце концов останется только несколько хозяев. У каждого такого хозяина будет примерно полторы тысячи га земли в частной собственности. Государство и местные чиновники должны обеспечить нам возникновение, сохранность и неприкосновенность нашего порядка, чтобы какие-нибудь … не затеяли все по-своему. … Конечно, то, что мы делаем — скупаем у них пай кубанского чернозема в 4,5 гектара за две ($70) и даже за три тысячи рублей ($100), нечестно. Это мы за бесценок скупаем. Но ведь они не понимают… Порядок нам нужен — наш порядок» [271].
Мы знаем, что структуры невежества создают культурные травмы, деформируют отношения людей, делают общество турбулентным и т. д. Обычно мы выбираем сгустки мировоззрения, понятий и ценностей. Нам надо увидеть, хотя бы грубо, раскол общества, изменения главных общностей, процессы необычных конфликтов. Но мы предлагаем главу, смысл которой редко исследуют и обсуждают. Возможно, все считают этот смысл явным и прозрачным, но передо мной и моими товарищами за много лет предстал лишь его туманный образ. Однако пусть хоть некоторые читатели задумаются. С разных сторон и в разные годы давали нам разные люди сигналы об угрозах невежества. Эти сигналы часто мы не понимали и забывали их.
В начале 1990-х гг. раскол сообщества обществоведов приобрел новый характер. «Молчаливое» большинство выжидало развязку, хотя радикальные реформаторы попрекали его за скрытую враждебность. На Первом съезде народных депутатов СССР 27 мая 1989 года Ю. Афанасьев (видный идеолог, историк и ректор историко-архивного института, а затем РГГУ) заклеймил его как «агрессивно-послушное большинство». Это было обозначением традиции людей механической солидарности.
Были крики и даже рыдания депутатов, но большинство из них (в частности, группа «Союз»), не организованное как оппозиция, не могло использовать свое явное численное преимущество, поскольку депутаты считали себя обязанными уговорить власть, а не идти на конфронтацию с ней. «Ведь все мы, депутаты, хотим как лучше». Инерция советской политической культуры обезоружила Верховный Совет СССР.
Их установки и тезисы были несовместимы. Иногда в секторах и отделах по вечерам сходились старые товарищи — «реформаторы» и «консерваторы», спонтанно возникали лихорадочные, надрывные разговоры. В основном говорили реформаторы. Эти разговоры оставляли тяжелый осадок, ощущение беспомощности — десять лет работаешь рядом с человеком, близким и рассудительным, и вдруг он заговорил как инопланетянин. Ничего похожего не было на совещаниях бригады сотрудников, какие регулярно происходили еще 4–5 лет назад.
Это была «блиц-перестройка», которая стала холодной гражданской войной.
Конфликт ослабел, но укоренился
В ходе перестройки масса советских людей потеряла свой социальный строй, однако они постепенно вернули некоторые твердые устои. Для примера представим обзор ВЦИОМ, который проделал в течение 5 лет большие социологические опросы. Вот выдержки из обзора: «За пять лет реформ (1990–1994 гг.) число приверженцев частной собственности сократилось, а доля ее противников — возросла. Можно утверждать: население укрепилось в своем представлении о том, что основой частной собственности должен быть малый бизнес. Крупное производство, по мнению большинства населения, должно оставаться вне частной собственности…
В массовом сознании богатство нынешних “новых русских” не является легитимным, поскольку, по мнению населения, получено в результате либо “прихватизации” бывшей госсобственности, либо финансовых махинаций и спекуляций…
К участию иностранного капитала в российской экономике большинство россиян по-прежнему относится отрицательно, причем заметна тенденция усиления негативного отношения. Особое неприятие вызывает возможность распространения собственности иностранных граждан на крупные фабрики и заводы. Против собственности иностранцев на крупные участки российской земли по-прежнему высказываются более 80 % россиян, на мелкие — более 60 %» [224].
Большая часть людей в начале поверила власти, экспертам и философам и в период от 1990 и до 1992 г. поддерживала программу реформ, но затем большая часть граждан посчитала, что политики и их агенты ошиблись и попали в трясину невежества, а другие посчитали, что их обманули. Но дело сделано, и «поезд уехал». Граждане были слишком доверчивы, и это был фундаментальный дефект — система образования не увидела процессы изменений типа жизни и культуры. СССР уже перестал быть патерналистской общиной. Так к 1995 г. произошло становление раскола гражданского общества, и большинство отшатнулось от власти. Старый тип жизни сдвинули силами невежества или мошенничества — кто и как, не важно. Мы будем считать, что это было