А далее Б. В. Дубин обратил внимание на процесс разделения мировоззрений у разных поколений: «Поддержав смену социально-политического режима и его идеологии, это поколение оказалось неготовым к выработке и принятию тех ценностей, которые несла с собой рыночная экономика, — терпимости к неравенству, духу и вызову конкуренции, нескрываемому активизму, индивидуалистической свободе. Скоро стало ясно, что времени адаптироваться к новым условиям у людей этого возраста уже нет» [263].
По сути проблемы, молодежь в некоторых аспектах вскоре подтянулась к старшим. В январе 1995 г. 59 % опрошенных (в общем опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55 % — что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду» [278]. Но уже и 48 % молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу. Следующие поколения в условиях распада системы межпоколенных коммуникаций снова проходили путь от утопии «возвращения в наш общий европейский дом» к реальности заталкивания России в периферию западной метрополии.
Хоть и медленно, теперь социологи изучают социальные группы, что для нас очень важно. У нас долго развивалась сложная ситуация — в ходе распада механической солидарности этот процесс старались притормозить и не изучали сложные системы и структуры органической солидарности. Так получилось, что в ходе формирования и создания систем современных общностей они были деформированы.
Истмат сильно ограничил чувствительность к изменениям научной картины мира. Официальный истмат активно защищал механистический материализм. Еще в 1991 г. граждане не верили в саму возможность ликвидации СССР, потому что это было бы против интересов подавляющего большинства граждан. Не верили — и потому не воспринимали никаких предостережений. Но главное, что часть элиты стала не только сама сдвигаться в невежество, но и активно толкать туда же и государство, и население СССР и России.
Большие массы советских граждан превратили в противоречивое явление, в котором есть как невежество, так и вирусы, которые деформируют картину мира и личное сознание. Люди не могут создать дееспособный контекст форм и связок — и непрерывно теряют дорогие для них аспекты. Это утраты и раны: и материальные, и духовные. Поэтому советское мировоззрение как будто заглохло. Но мы стараемся отодвинуть в скобки социальные драмы и беды, чтобы увидеть картину перестройки и «девяностых годов». Проклинать тех, которые вышли из рынка с наживой, бесполезно, сначала надо понять реальность.
Память о солидарности
Надо сказать, что большая часть населения поддерживает память и культуру. Это фундаментальный устой, недаром советские фильмы знают и продолжают любить их образы. Но эти образы вошли в сознание как инструменты мышления, картин и систем. Главный редактор журнала «Искусство кино» Д. Б. Дондурей так представлял разрыв между установками творческой интеллигенции (работников киноискусства) и массовым сознанием: «Рейтинг фильмов, снятых в ельцинскую эпоху, т. е. после 1991 г., у советских граждан в 10–15 раз ниже, чем у выпущенных под эгидой отдела пропаганды ЦК КПСС» [281].
Вот советский трёхсерийный фильм о сельском милиционере Анискине. Телевизор непрерывно показывает его на многих каналах. Люди поняли смысл этого фильма, пусть о смысле и не говорят.
Но недавно случайно попался текст газеты «Культура». Статья очень важна и близка многим. Вот фрагмент из нее: «Михаил Жаров без преувеличения гениально дает стиль мышления человека, который с наличным здешним преданием знаком, в местные социальные ритуалы посвящен, а потому анализирует безошибочно. … Вместе с тем трилогия полнится тревогой: самоуверенность закосневшего в своем локальном мирке низового советского человека чревата бедою. … Все социальные группы глухи. “Советские”, впрочем, как и противостоящие им “антисоветские”, сначала основывают свои выводы и соответствующие жизненные стандарты на локальном наблюдении, а после на этом основании расширительно толкуют еще и жизнь, которой не нюхали. Вот же почему фильмы про Анискина волнуют, а пожалуй, по-настоящему тревожат куда больше, чем обещает скромная анекдотическая фабула. … Социально-политический анализ в картине будь здоров — из первых рук, от непосредственных современников, умей только вычитывать информацию» [282].
Н. Ирин, М. Жаров и автор сценария В. Липатов прекрасно объяснили состояние людей на грани распада механической солидарности и какова ностальгия при сдвиге к тяжелой, сложной и неизвестной органической солидарности.
Философ Питирим Сорокин писал, будто о нашем времени: «В обычные времена размышления о человеческой судьбе (откуда, куда, как и почему?), о данном обществе являются, как правило, уделом крохотной группы мыслителей и ученых. Но во времена серьезных испытаний эти вопросы внезапно приобретают исключительную, не только теоретическую, но и практическую важность; они волнуют всех — и мыслителей, и простонародье. Огромная часть населения чувствует себя оторванной от почвы, обескровленной, изуродованной и раздавленной кризисом. Полностью теряется привычный ритм жизни, рушатся привычные средства самозащиты… В такие времена даже самый заурядный человек с улицы не может удержаться от вопроса: Как все это произошло? Что все это значит? Кто ответит за это? В чем причины? Что может еще случиться со мною, с моей семьей, с моими друзьями, с моей родиной?» [220].
Теперь общность граждан, причисляющих себя к левопатриотической части общества, должна изобрести и построить свою собственную внутреннюю информационную систему и составить для себя повестку дня и обсудить ее. Это необходимо, чтобы выработать ключевые установки своей общности, свой профиль, кредо. Представив ядро этих установок, общность «получит лицо». Без этого никакая «масса людей» не станет субъектом политики, тем более оппозицией.
Только возникновение оппозиции, способной построить, пусть грубо, реальную картину мира, в которой будут видны альтернативные пути к приемлемому жизнеустройству, даст импульс к диалогу с разными общностями — и так можно будет подойти к осторожной интеграции общества.
Новый общественный строй, пусть в переходном состоянии (состоянии становления), существует и развивается тридцать лет. Однако радикальные инновации в этом проекте породили глубокие и даже антагонистические противоречия между «выжившими» и возникшими социокультурными общностями, причем противоречия с большой составляющей иррациональности.
Распад системы органической солидарности представлен в явной картине: люди без высшего образования разумно считали, что для нашей страны гораздо полезнее было бы поучиться реформам у стран Юго-Восточной Азии, а не Запада. Это показали широкие опросы 1989–1990 гг. Ориентация на зарубежный опыт расщепляется так резко, что можно даже говорить о двух противоположных векторах. В «общем» опросе населения СССР опыт Японии назвали самым ценным 51,5 %, а в опросе через «Литературную газету» (пресс-опрос), то есть среди интеллигенции, — только 4 %! [164, с. 95–96].
Заметим, что с отходом от рациональности произошло в среде интеллигенции и крушение западнической иллюзии. Уже летом 1994 г. социологи ВЦИОМ пишут: «На протяжении последних лет почвеннические сантименты характеризовали прежде всего необразованную публику. Теперь наиболее яростными антизападниками выступили обладатели вузовских дипломов, в первую очередь немолодые. (Респондент этой категории ныне обнаруживает врагов российского народа на Западе вдвое чаще, чем даже такая, преимущественно немолодая и традиционно консервативная среда, как неквалифицированные рабочие).
Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим энтузиазмом горбачевскую политику “нового мышления” и оказала ей наибольшую поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние образованные люди более молодого возраста» [632].
Молодежь вскоре подтянулась к старшим. Как уже упоминалось выше, в январе 1995 г. 59 % опрошенных (в общем опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55 % — что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду». Но уже и 48 % молодых людей с высшим образованием высказали это недоверие Западу [278].
Для нашей темы главное в том, что взрывное возникновение множества групп с разными когнитивными структурами и ценностями создало для политической системы ситуацию реальной невозможности пересобрать новое население в общество и нацию — старая партийно-государственная машина не могла ни понять, ни предвидеть, ни выработать новые технологии. А молодое образованное поколение номенклатуры шло уже другим путем (кто-то активно, большинство пассивно). Дело было не в количестве, а в том, что любая общность в момент становления обладает особыми качествами (активностью, творчеством, бунтарством и пр.).
Все это волнует всех — «и мыслителей, и простонародье». Постепенно, по ухабам, идет непрерывный диалог и размышления. И мы должны понять, почему мы не можем разогнать туман невежества.
Защита от невежества
Разрушение системы «инструментов меры»
Рассмотрим структуру простых логических построений, которую используют политики и средства массовой информации. Об этом мы уже писали в первых главах. Даже при недостаточности рассуждения люди часто могут понять смысл сообщения. Однако даже простые упрощенные схемы надо изучать как инструменты. Так, уже Аристотель считал, что минимальная структура суждения должна иметь 6 элементов. Но часто в толпе и на митингах ловкие манипуляторы ухитряются убедить разгоряченных людей всего с тремя главными элементами. Например, в 1991 г. люди спорили о приватизации торговли, для многих было достаточно три суждения: в государственных магазинах нет товаров — в частных магазинах США и ФРГ изобилие товаров — если приватизируем магазины, наступит изобилие