Спрашивают, зачем нам было нужно почти 64 тыс. танков? Мы исходили из того, какой может быть новая война, рассчитывали возможный объем потерь, которые оказались бы несравнимыми с потерями во Второй мировой войне: в 2–4 раза, а то и в десятки раз больше. Сравнивали потенциалы восполнения потерь, с одной стороны, США и НАТО, и с другой — СССР и ОВД. Оказывалось, что американцы во время войны могли бы не только восполнять потери, но и наращивать состав вооруженных сил. К концу первого года войны они имели бы возможность выпускать вдвое больше танков. Наша же промышленность, как показывают расчеты возможных потерь (вычислялись с помощью ЭВМ, проверялись на полигонах), не только не могла бы наращивать состав вооружения, но была бы не в состоянии даже поддерживать существовавший уровень. И через год войны соотношение составило бы 1:5 не в нашу пользу.
При краткосрочной войне мы успели бы решить задачи, стоящие перед нами. А если долгосрочная война? Мы же не хотели повторения ситуации 1941 г. Американцы считали, что благодаря танкам мы способны пройти всю Европу до Ла-Манша за десять дней, и это сдерживало их.
Это сейчас прессой так представляется, что все делалось импульсивно без соответствующей научной подготовки. А в действительности была разработана научная, глубоко продуманная, рассчитанная на долгосрочную перспективу (10–15 лет) система вооружений» [55].
Надо также вспомнить миф, который раскручивали экономисты, — о том, что советское хозяйство было истощено гонкой вооружений. Начиная с 1950 г. ЦРУ проделало огромную работу по определению реальной величины советских военных расходов. Доля военных расходов в ВНП СССР постоянно снижалась. Так, если в начале 50-х годов СССР тратил на военные цели 15 % ВНП, в 1960 г. — 10 %, то в 1975 г. — всего 6 %. Согласно полученным таким образом оценкам, ЦРУ считало, что военные расходы СССР составляли 6–7 % от ВНП.
В 1976 г. военно-промышленное лобби США добилось пересмотра этих оценок в сторону увеличения. Была создана группа из 5 экспертов («Команда Б») под руководством Ричарда Пайпса, она признала оценки ЦРУ заниженными минимум вдвое. Результатом такого пересмотра стал новый, более крутой виток в гонке.
Видный российский эксперт по проблеме военных расходов В. В. Шлыков пишет: «Выводы “Команды Б” об огромных масштабах и агрессивном характере советских военных приготовлений выглядят абсурдно преувеличенными. Неудивительно, что ЦРУ всячески стремится теперь откреститься от этих выводов, на основе которых строилась в основном вся военная политика США с середины 70-х годов. В своем докладе на Принстонской конференции директор ЦРУ Дж. Тенет признает, в частности, что “все до одной Национальные разведывательные оценки (НРО), подготовленные с 1974 по 1986 годы, давали завышенные прогнозы темпов и масштабов модернизации Москвой своих стратегических сил”. Ричард Перл, бывший замминистра обороны США по международной безопасности, писал: “Остается загадкой, почему была допущена столь огромная ошибка, и почему она приобрела хронический характер. Возможно, мы так и не узнаем истину”» [149]. Сенатор Д. Мойнихен даже требовал роспуска ЦРУ за завышение советских военных расходов, в результате чего США выбросили на ветер через гонку вооружений триллионы долларов.
Исходя из структуры расходов на оборону, выходит, что собственно на закупки вооружений до перестройки расходовалось в пределах 5–10 % от уровня конечного потребления населения СССР. Таким образом, утверждение, будто «мы жили плохо из-за непосильной гонки вооружений», является ложным.
В. В. Шлыков пишет об этом в 2001 г.: «Сейчас уже трудно поверить, что немногим более десяти лет назад и политики, и экономисты, и средства массовой информации СССР объясняли все беды нашего хозяйствования непомерным бременем милитаризации советской экономики. 1989–1991 годы были периодом настоящего ажиотажа по поводу масштабов советских военных расходов. Печать и телевидение были переполнены высказываниями сотен экспертов, торопившихся дать свою количественную оценку реального, по их мнению, бремени советской экономики…
Министр иностранных дел Шеварднадзе заявил в мае 1988 года, что военные расходы СССР составляют 19 % от ВНП, в апреле 1990 г. Горбачев округлил эту цифру до 20 %. В конце 1991 г. начальник Генерального штаба Лобов объявил, что военные расходы СССР составляют одну треть и даже более от ВНП (260 млрд рублей в ценах 1988 года, то есть свыше 300 млрд долларов). Хотя ни один из авторов вышеприведенных оценок никак их не обосновывал, эти оценки охотно принимались на веру общественностью… Надо сказать, что, давая свои оценки военного бремени СССР, ни М. Горбачев, ни генерал В. Лобов, ни академики О. Богомолов и Ю. Рыжов никогда не приводили никаких доказательств и расчетов в подтверждение своих слов» [149].
И разве кто-нибудь сегодня спросит с политиков, из какого пальца они высосали свои данные о военных расходах СССР? А ведь мнение, будто именно гонка вооружений разорила советскую экономику, стало в среде интеллигенции непререкаемым — и остается таким до сих пор! Это и есть погружение в невежество.
В. В. Шлыков пишет, даже с некоторым удивлением: «Если в те годы советские и российские политики и экономисты в своем стремлении показать неподъемное, по их мнению, бремя военных расходов апеллировали к мнению на сей счет прежде всего западных экспертов, то сейчас это мнение никого — ни власть, ни общество — не интересует» [149].
Миф о том, что СССР пал под грузом непосильных военных расходов, был важным оружием в информационно-психологической войне. Поражает, что интеллигенция легко в него поверила и стала внедрять в массовое сознание. Даже в 1940 г., во время форсированного перевооружения Красной армии, доля военных расходов в национальном доходе СССР (без личного потребления военнослужащих) составила 7 % [400].
Устранение самой категории критерия из рассуждений на политические и экономические темы стало характерно как для элиты наших реформаторов, так и для широких кругов интеллигенции. В результате применение меры потеряло всякие разумные очертания.
Во время перестройки социологи вели в разных слоях населения исследования с целью выяснить их представления о том, что они принимают за критерий поворота к лучшему. В среде интеллигенции на первом месте стоял критерий «прилавки, полные продуктов» (точнее, количество продуктов на прилавках — параметр и показатель). Неадекватность критерия настолько очевидна, что этот выбор поражает, воспринимается как анекдот. Ведь «прилавки, полные продуктов» в любой, самой богатой стране могут существовать только в том случае, если для значительной части населения продукты становятся недоступными — люди не могут переместить их с прилавков на свой обеденный стол. Только потому эти продукты и остаются на прилавках.
Утрата «чувства вектора», то есть понимания фундаментальной важности выбора направления по сравнению со скалярными параметрами движения (быстрее, экономичнее и т. п.), привела к удивительно поверхностному выбору критериев. Например, по отношению к политикам едва ли не главной похвалой стало — компетентный! Разве это может быть критерием? Компетентность — скалярная величина, это способность хорошо делать порученное дело, а уж какое это дело (вектор), в чьих оно интересах — совсем другой вопрос.
Но еще более красноречивым признаком дерационализации сознания интеллигенции, нежели выбор ложных критериев, стал демонстративный отказ от определения каких бы то ни было критериев. Вот, например, Н. Шмелев и В. Попов пишут о советском сельском хозяйстве: «Второй по численности в мире парк тракторов используется хуже, чем где-либо: из почти 3 млн тракторов только по причине технической неисправности не эксплуатируется 250 тысяч» [132, с. 158].
Ну и что? Что здесь является показателем, какой критерий? Да, 8 % тракторов находятся в ремонте — много это или мало, хорошо это или плохо? Авторы намекают, что это плохо. Откуда это следует? Сколько должно находиться в ремонте в идеальном случае? Почему? Сам выбор параметра, который служит неявным доводом, смысла не имеет. Он никак не связан с той функцией, о которой идет речь, — функцией, которую выполняет трактор в системе сельского хозяйства. Почему авторы выбирают такой странный параметр? Потому, что если бы они взяли разумный показатель — число гектаров пашни, которую в СССР обрабатывал один трактор, то эффективность его использования пришлось бы оценить как поразительно высокую. Ибо в СССР один трактор обрабатывал площадь, в 10 раз большую, чем в Западной Европе.
Того же типа критерии производят Н. Шмелев и В. Попов в другом пассаже: «В сельском хозяйстве тракторов и комбайнов на целую треть больше, чем трактористов и комбайнеров, а грузовиков — на 20 % больше, чем водителей» [132, с. 186–187].
Смысл этого обвинения якобы ясен — в колхозах и совхозах якобы был большой избыток машин, которыми завалила без надобности село тупая плановая система. В действительности в 1986 г. в сельском хозяйстве СССР работало 1,6 млн водителей, а парк грузовых автомобилей составлял 1,3 млн штук. Персональных легковых машин в колхозах было немного, так что водителей было заведомо больше, чем грузовиков (из которых к тому же некоторая часть находилась в ремонте). Никакого 20 %-го избытка грузовиков не было, а была их нехватка по отношению к числу водителей.
Трактористов и комбайнеров в 1986 г. было занято в сельском хозяйстве 3 млн, а парк тракторов и комбайнов составлял 3,6 млн. Поскольку около 10 % этих машин находилось в нерабочем состоянии (в ремонте и др.), то между парком и составом персонала был баланс. Ни о каком излишке в миллион тракторов и комбайнов («на треть больше») и речи не могло быть.
Таким образом, утверждение, будто в сельском хозяйстве СССР главных машин было на треть больше, чем соответствующих работников-механизаторов, является ложным фактически. Теперь по сути. Даже если бы машин было больше, чем трактористов, комбайнеров и водителей, разве это являлось бы свидетельством какой-то бесхозяйственности, присущей плановой системе? Какова логика этого попрека?