Для примера вспомним жесткий факт, который историк капитализма Фернан Бродель сформулировал таким образом: «Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда». Ограничений для чужого труда у капитализма не было! В Древнем Риме было сказано: «Война — душа Запада».
В контексте Ф. Броделя, который делает свой вывод после подсчета притока ресурсов из колоний в Англию в XVIII веке, слово «развиваться» равноценно понятию «существовать». То есть «услужливая помощь чужого труда» есть условие выживания капитализма — мысль довольно банальная, которой, однако, наша интеллигенция и знать не хотела.
К этому-то факту и прилагаем для сравнения столь же очевидный факт: «Россия могла развиваться без услужливой помощи чужого труда». Согласно самому абсолютному критерию — выживаемости, — делаем вывод: в условиях, когда страна не получает услужливой помощи чужого труда, русский (и советский) тип хозяйства эффективнее капиталистической экономики. У Запада и России ограничения различны!
Клод Леви-Стросс, например, высказался так: «Запад построил себя из материала колоний». Из этого можно сделать простой вывод: глупо надеяться построить у себя в стране такой же тип хозяйства, как у Запада, если ты не можешь (и не хочешь) отнять у других народов такую уйму «строительного материала».
17–21 июня 1992 г. в Нидерландах был симпозиум Международной социологической ассоциации «Среда и общество» — после Рио-92. В обращении президента ассоциации Дж. Шелла сказано, в частности: «Очевидно, что война против Ирака в 1991 г. была войной за американскую гегемонию и за сохранение существующего американского образа и уровня жизни, основанного на потреблении дешевой энергии… Возможно, война в Персидском заливе явилась началом кровавого конфликта Север — Юг. В начале 1992 г. Пентагон перенацелил половину своих ядерных подводных лодок с советской империи на страны “третьего мира” вроде Индии, Бангладеш, Индонезии, Бразилии» [152].
На самом Западе у мало-мальски образованного человека уже нет никаких сомнений в том, что благополучие его сограждан сегодня более чем наполовину оплачено «услужливой помощью чужого труда». Но как же этого могла не заметить наша интеллигенция? Конечно, мы тогда не читали ни Броделя, ни Леви-Стросса. Но все же все мы имели хотя бы общие представления о том, каковы были масштабы изъятия ресурсов Западом из колоний как раз в процессе его индустриализации и каковы масштабы перекачки средств из «третьего мира» в наше время. Масса западной литературы и художественных фильмов об этом говорила — можно ли было этого не заметить!
Но этот фактор из рассуждений исключался категорически, и считалось даже дурным тоном попытаться о нем напомнить. Сейчас стали доступны Бродель и Леви-Стросс, статистика ООН и Всемирного банка, но в целом интеллигенты не изменили структуры своих моделей и не признали их ошибочность хотя бы в этом пункте. Они встали на тропу войны против «империи зла».
Но и они должны были обдумать ограничения, которые терпели Россия и СССР, обходя Запад. Вот что пишет об условиях России академик Л. В. Милов:
«Главным же и весьма неблагоприятным следствием нашего климата является короткий рабочий сезон земледельческого производства. Так называемый беспашенный период, когда в поле нельзя вести никакие работы, длится в средней полосе России семь месяцев. В таких европейских странах, как Англия и Франция, “беспашенный” период охватывал всего два месяца (декабрь и январь)…
Налицо колоссальное различие с Западом… В Парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко-дней. В условиях российского Нечерноземья земледелец мог затратить на обработку земли в расчете на десятину всего 22–23 дня (а барщинный крестьянин — вдвое меньше). Значит, если он стремился получить урожай на уровне господского, то должен был выполнить за 22–23 дня объем работ, равный 40 человеко-дням, что было невозможно даже путем чрезвычайного напряжения сил всей семьи, включая стариков и детей…
Факты свидетельствуют, что крестьянская лошадь в сезон стойлового содержания получала около 75 пудов сена, корова, наравне с овцой, — 38 пудов. Таким образом, вместо 13 кг в сутки лошади давали 6 кг, корове вместо 8 или 9 кг — 3 кг и столько же овце. А чтобы скот не сдох, его кормили соломой. При такой кормежке удобрений получалось мало, да и скот часто болел и издыхал» [153].
А ведь и крестьянин, и лошадь работали впроголодь. В Древнем Риме, по свидетельству Катона Старшего, рабу давали в пищу на день 1,6 кг хлеба (т. е. 1 кг зерна). У русского крестьянина суточная норма собранного зерна составляла 762 г. Но из этого количества он должен был выделить зерно «на прикорм скота, на продажу части зерна с целью получения денег на уплату налогов и податей, покупку одежды, покрытие хозяйственных нужд».
Мы видим, что разница колоссальная — на пороге XIX века урожай сам-2,4! В четыре раза ниже, чем в Западной Европе. Надо вдуматься и понять, что эта разница, из которой и складывалось «собственное» богатство Запада (то есть полученное не в колониях, а на своей земле), накапливалась год за годом в течение тысячи лет. И даже больше. А у нас только после ВОВ соединились сельскохозяйственные и промышленные системы и тем самым были отодвинуты многие ограничения.
Но в конце XX в. угробили хозяйство и без всяких надежд на «услужливую помощь чужого труда» — и грезим наяву. Сейчас, открывая читанные давным-давно книги и учебники, с удивлением убеждаешься, что эти книги и учебники полны полезными сведениями, очень многое объясняющими в нашей судьбе. А когда А. П. Паршев перевел эти сведения на предельно упрощенный язык и написал книгу «Почему Россия не Америка?», эта книга произвела переполох. Одни ее восприняли как откровение, как открытие, озарившее тьму. Разве не странно — так оторваться от реальности своей земли? Надо бы почитать академика Л. В. Милова.
Вот пример. В 1990 г. нам дали на отзыв законопроект «О предпринимательстве в СССР». Он был подготовлен научно-промышленной группой депутатов, стоят подписи академиков, других представителей элиты. И совершенно несовместимые утверждения, смесь обрывков социалистической фразеологии с самым дремучим утопическим капитализмом.
Начало законопроекта: «В нашем обществе практически отсутствует инновационная активность!» Может ли в принципе существовать такое общество? Ведь инновационная активность пронизывает жизнь каждого человека, это — его биологическое свойство. Посмотрели бы на ребенка в песочнице.
Вот еще: «Государство не должно юридически запрещать никаких форм собственности!» И это после стольких веков борьбы за запрет рабства или крепостного права (кстати, возрождение рабства — реальность конца XX в.)! Законопроект требует: «Государство должно воздействовать на хозяйственных субъектов только экономическими методами!» Хотя во всем мире эти субъекты часто оказываются в тюрьме, а у нас, значит, бей его только рублем? «Основным критерием и мерой общественного признания общественной полезности деятельности является прибыль!» Значит, да здравствует наркобизнес, прибыль-то у него наивысшая? Ну и невежество за подписью! В какую цивилизацию двигали они Россию?
А вот пример ещё более фундаментальный — мы не поняли проблем советского общества после 1955 г. Бывший в 1991 г. премьер-министром СССР В. В. Павлов писал, что «ни в начале, ни в середине 80-х годов вопрос о политической нестабильности не стоял. Перелом произошел в 1987 г., когда Горбачев сделал резкий поворот от экономических реформ к политическим». То есть, став руководителем государства, Горбачев сделал именно то, что категорически противоречило знанию и историческому опыту.
Это был колоссальный культурный срыв, такое отступление от норм рациональности, что даже профессиональные специалисты, которые к этому срыву нас и подталкивали, не могли его предвидеть, — это и было погружением в невежество. Видный американский советолог А. Брумберг признался: «Ни один советолог не предсказал, что могильщиком Советского Союза и коммунистической империи будет настоящий номенклатурный коммунист, генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Михаил Горбачев» [633].
Пятна плесени невежества. 1950–1960
С конца XIX века России приходилось одновременно догонять капитализм и убегать от него. Она слишком раскрылась Западу, а он не желал и уже не мог «принять» ее. Это было «исторической ловушкой»: возникли порочные круги, которые не удавалось разорвать. Было несколько проектов, и все их перепробовала Россия.
Поэтому проект Октябрьской революции был совершенно иной, чем у Февральской революции. В XX веке было уже невозможно представить себе рациональные действия власти большой страны без того, чтобы определить ее цивилизационную принадлежность и траекторию развития. В переломные моменты именно здесь возникают главные противоречия и конфликты, доходящие до гражданских войн. В моменты глубоких кризисов государства, подобных революциям 1917 г. или ликвидации СССР, речь идет не об изолированных конфликтах — политических и социальных, — а об их соединении в одну большую, не объяснимую частными причинами систему цивилизационного кризиса. Он охватывает все общество, от него не скрыться никому, он каждого ставит перед «вечными» вопросами.
И дело в том, что отношение Запада к России определялось не экономической формацией, а расхождениями в важных мировоззренческих устоях, как говорят, в цивилизационных кодах. Российская империя складывалась как православная цивилизация с мощной эсхатологией, в своих катастрофах она задавала новый образ будущего, опирающийся на справедливость и всечеловечность в новых формах.
Большой бедой была деформация системы понятий политизированной российской интеллигенции в начале XX века, которая использовала дискурс формационного подхода с сильным влиянием евроцентризма. Так возник разрыв между историческим материализмом маркс