изма и культурой России. Ленин с 1901 г. начал спорить с Плехановым по вопросам истмата, а после 1905 г. так же принципиально стал спорить с главными установками Маркса. В эмиграции он уделил много времени изучению диалектики формаций.
Уже в начале XX века антропологи знали, что народы вовсе не «проходят один и тот же путь» и что социально-экономические формации — суть научные модели, абстракции. Поразительно то, что большинство политизированной интеллигенции этого как будто не знали. Из литературы и опыта было видно, что развитие культур шло по разным путям, хотя они непрерывно заимствовали друг у друга достижения. Это было и до появления капитализма, и после него. Без этого не могло бы существовать человечество. На деле построение единообразного мира — утопия, основанная на мифе и питающая идеологии Запада.
Да и структуры капитализмов у разных цивилизаций так различались и различаются, что уже в конце XIX века модель «всеобщего» капитализма по стандарту Маркса была явно устаревшей. Например, говорили, что в Японии развитой капитализм, но под этой вывеской совсем другая, самобытная формация. Что значат, например, такие выражения, как «конфуцианский капитализм» при описании производственных отношений в Японии или «буддистский капитализм» в приложении к Таиланду? А дальше надо разбираться с капитализмом фашистской Германии, Тайваня, Швеции и т. д.
Уже «Коммунистический Манифест» проявил важные противоречия. Ведь он предлагал такой образ прогрессивного общественного развития, проходя формацию капитализма: «Буржуазия подчинила деревню господству города. Она создала огромные города, в высокой степени увеличила численность городского населения по сравнению с сельским и вырвала таким образом значительную часть населения из идиотизма деревенской жизни. Так же как деревню она сделала зависимой от города, так варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы — от буржуазных народов, Восток — от Запада» [69, с. 428].
Здесь крестьянство, крестьянские народы и Восток представлены как собирательный образ врага, который должен быть побежден и подчинен буржуазным Западом. Это формула мироустройства — война цивилизаций, оправданная теорией формаций. А в России «рабоче-крестьянский народ», судя по совокупности наказов и приговоров, желал жить в России и «по-своему», поэтому не прошел социалистический проект меньшевиков. Февральская и Октябрьская революции — две разные культуры и две парадигмы мышления, они отстаивали разные цивилизационные проекты. Россия была на распутье, и Гражданская война определила: трансформация цивилизации пошла по пути Советов, и доминирующим культурно-историческим типом до 1980-х гг. был советский человек.
После войны обществоведы (включая гуманитариев) получили доступ к огромной аудитории. Причем доступ непосредственный, с воздействием через личное устное общение — очень важный канал убеждения и внушения, кроме печатного слова, кино, радио и телевидения. Г. С. Батыгин пишет: «Именно в этот период интеллектуалы получили доминирующие позиции в советском обществе. Помимо обычного преподавания обществоведы обслуживали огромную сеть политического просвещения. В 1947 г. в СССР действовало 60 тыс. политшкол, где обучалось 800 тыс. человек, в 1948 г. уже 122 тыс. политшкол с 1,5 млн слушателей» [62, с. 56].
Но с 1930 до 1950 г. латентный конфликт между ортодоксальными марксистами и большевиками (с их базой советских почвенников) не был слышен. Он был активизирован после срочной программы послевоенного восстановления.
Огромная армия научных сотрудников и преподавателей общественных наук представляла собой профессиональное сообщество, которое было воспитано и «наполнено» идеологическими штампами и стереотипами, выработанными элитой этого сообщества — авторитетными философами, экономистами, социологами и пр. В определенном смысле обществоведы, все больше сдвигаясь к идеологии, становились «властью над властью».
Новый этап развития резко изменил образ жизни общества и картину мира для населения СССР. Оазисом новых представлений был Московский университет.
Начало: 1950-е и 1960-е
В 1950-е гг. на философском факультете МГУ вместе учились М. Мамардашвили, А. Зиновьев, Б. Грушин, Г. Щедровицкий, Ю. Левада. Об этой когорте теперь пишут: «Общим для талантливых молодых философов была смелая цель — вернуться к подлинному Марксу». Они были элитой, близкой к власти, — вместо изучения реального общества своей страны с целью его укрепления вернулись к Марксу, в Англию XIX века.
Все они были очень яркими людьми, в сфере гуманитарной интеллигенции были известны, с ними многие были лично знакомы. Вокруг них возникали кружки студентов с разных факультетов, они читали Маркса и обсуждали его тексты.
До 1955 г. практически все население СССР еще и не подозревало, что в лоне мыслителей-марксистов возник кружок диссидентов. Только недавно людям сообщили важную и четкую формулировку этого факта, на который в разных формах указывали многие авторы: крах СССР был «предуготовлен движением “шестидесятников”». Их движение использовало «навязывание революции» через СМИ, искусство и образование — и сдвинуло сознание в невежество. Наши ученые, философы и политики, и также интеллектуалы Запада и Востока не увидели разрушительные идеи кружков, а потом и всего сообщества диссидентов. Картина мира этих революционеров постепенно заводила в безвыходный тупик. Для тех, кто знал об их исследованиях, но не одобрил, этот тупик в начале их миссии представился как немыслимое невежество — некоторые помнили, что эта парадигма была основана на теории XIX века (примерно 1850–1890 гг.). Начало XX века — это уже был другой капитализм, другой массив знаний, другие поколения и войны.
Что же обнаружила у «подлинного Маркса» эта талантливая верхушка наших философов? Жесткий евроцентризм, крайнюю русофобию, блестящее доказательство «неправильности» всего советского жизнеустройства и отрицание «грубого уравнительного коммунизма» как реакционного выкидыша цивилизации, тупиковой ветви исторического развития.
Сталинское руководство, не имея возможности отцепиться от марксизма, спрятало от советского общества все эти идеи, сфабриковав для внутреннего пользования вульгарную, очищенную версию марксизма. Но уже к 1960-м гг. талантливые философы «вернулись» к Марксу, раскопали все эти антисоветские заряды и запустили их в умы трудовой советской интеллигенции. И студенты-химики ходили с текстами и рефератами, обсуждали с товарищами, это было очень необычно. Что это? Как это касается нашей жизни?
На деле эти философы в 1950-е годы «обратились к истинному Марксу» не для того, чтобы получить возможность выработать на основе текстов Маркса антисоветскую версию, — но, приняв его категориальные схемы, они неизбежно должны были отвергнуть советский строй как реакционный («хуже капитализма»). Именно по этой причине и Плеханов, и меньшевики уже в 1917 г. отвергли Октябрьскую революцию и даже призывали социалистов Европы к походу против Советской России. По этой же причине основные коммунистические партии Западной Европы — Франции, Италии и Испании — заняли антисоветскую позицию и приветствовали ликвидацию СССР (совершив политическое самоубийство, т. к. эту позицию не поддержала база этих партий). Надо прямо сказать, что главным идейным оружием антисоветской элиты во время перестройки был антисоветский марксизм. Он парализовал советских людей, которые с колыбели росли под портретом Маркса.
В том и состоит страшное потрясение, что никто не заметил необычное: талантливые молодые философы поверили в догмы и гипотезы Маркса, которые уже в 1880-е годы устарели, более того — ортодоксальные марксисты с очевидностью совершили тяжелые ошибки в Февральской революции и Гражданской войне. Эти ошибки довели до трагедии многие миллионы людей — и меньшевики, и эсеры признали эти ошибки. Эти ошибки были продуктом невежества, так как они не поняли новую картину мира — и в капитализме, и в России. Как могли лучшие философы снова, спустя 40 лет после трагического мировоззренческого кризиса, углубиться в «Капитал» и игнорировать отечественную реальность — в совершенно других условиях?
Трудно объяснить сдвиг элиты наших философов-марксистов, и также трудно объяснить, что советская интеллигенция постепенно и понемногу приняла соблазн этого иррационального мессианского невежества. Ведь большинство увидело надвигающуюся угрозу только после 1985 г. Но сознание общества уже захватила армия интеллектуалов — философов и социологов.
Вот к симпозиуму «Российская социологическая традиция шестидесятых годов и современность» (1994) В. А. Ядов и Р. Гратхофф пишут: «Уникальность советской социологии заключается прежде всего в том, что, будучи включена в процесс воспроизводства базовых идеологических и политических ценностей советского общества, она стала важным фактором его реформирования и в конечном счете революционного преобразования» [70].
Понятно, что это было длительное разрушение страны…
Интеллектуалы, вероятно, искренне воздействовали на мышление граждан, которые становились диссидентами, но уже к 1970–1980-м гг. они должны были бы понять свои ошибки. Ведь они были учеными, а не революционерами! Трудно поверить, что эти выдающиеся философы, почти все помощники членов ЦК КПСС и далее, не видели, что их дело ведет к катастрофическому кризису — мировоззренческому и политическому. Или они собрались вокруг своей парадигмы и погрузились в невежество?
Особый фон российских реформ был создан неожиданным и резким провалом культуры. По своему масштабу и динамике это явление надо квалифицировать как национальное бедствие, причем аномальное и, видимо, долгосрочное.
Молодые философы и гуманитарии, которые для своих исследований взяли за основу парадигму учения Маркса, во время 1950-х годов составили энергичное сообщество. Элитарность этой прослойки определялась не социальным происхождением, а уровнем образования. Советские гуманитарные интеллигенты к 1950-м годам осознали себя «благородным сословием», ответственным за судьбы России. М. К. Мамардашвили так описал типичный портрет