шестидесятника в его развитии: «Нормальный опыт людей моего поколения, связанного с идеологией… такой жизненный путь, точкой отсчета которого были марксизм или социализм и вера в идеалы марксизма и социализма… И все они проходили этот путь, следуя той системе представлений и образов, что были завещаны революцией…
Значит, тот, кто проходил этот путь, осознавал себя, в отличие от консерваторов и догматиков, в терминах … порядочности и интеллигентской совести. И когда наступила хрущевская “оттепель”, то это было, конечно, их время. Для них это была эпоха интенсивной внутренней работы, размышлений над основами социализма, попыткой изобретения новых концепций, которые исправили бы его искажения и т. д. Например, они активно включились в разработку известной хрущевской программы о приближении коммунизма. Были буквально вдохновлены ею… Многие этим занимались. Появились такого рода люди в ЦК, в виде советников и референтов, в издательствах, газетах и т. д. Причем часто на ключевых позициях» [72].
Г. С. Батыгин дает такое заостренное общее определение: «Интеллектуалы и публицисты артикулируют и обеспечивают трансмиссию “социального мифа”: идеологий, норм морали и права, картин прошлого и будущего. Они устанавливают критерии селекции справедливого и несправедливого, достойного и недостойного, определяют представления о жизненном успехе и благосостоянии, сакральном и профанном» [62, с. 45].
Существенно, что в СССР в 1960-е годы расцвела индустрия «самиздата», и к 1975 г. ЦРУ разными способами участвовало в издании на русском языке более чем 1500 книг русских и советских авторов. В ситуации неустойчивого равновесия диссиденты смогли помочь антисоветским силам подтолкнуть процесс «холодной» войны.
Многие авторы в разных формах указывали, что крах СССР «предуготовлен движением “шестидесятников”». Но «шестидесятники» — это особая общность советских интеллигентов, принадлежащая к конкретному поколению. Оно сформировалось во второй половине 1950-х годов, во время «оттепели» Хрущева. Г.С. фиксирует факт: «Нельзя не учитывать, что “оттепель”, обозначившая конфронтацию (пишущей) интеллигенции и бюрократизированной власти, сопровождалась взрывом коммунистической экзальтации. Троцкистская идея перманентной коммунистической революции стала основой антисталинского движения» [62, с. 81].
Часть «шестидесятников» почти сразу сдвинулась к открытому инакомыслию, критическому по отношению к политической системе СССР — они стали диссидентами. Каковы масштабы этой прослойки, можно судить по оценкам самих участников протестов, которые вели исторические изыскания: «С 1965 года в петициях, заявлениях, протестах приняло участие, по грубой оценке, около 1500 человек, в основном научная и творческая интеллигенция» (оценки Богораз Л. и др., 1991).
Численность — не главный фактор. Тогда почти все мы это не поняли и лелеяли харизму Маркса — мы были невеждами. В школе и в университете историю упростили.
Вот Э. В. Ильенков, выдающийся советский философ-марксист. Он писал: «Система идей, именуемая “марксизмом”, — это естественно созревший результат развития традиций “западной культуры”, или, если быть совсем точным, — западноевропейской цивилизации… [Россия] была интегральной частью “западного мира”, и революция 1917 года была вынуждена решать типично “западную” проблему» [61, с. 156–158].
Как это понять? Ведь в России и западники, и славянофилы прекрасно знали, что 95 % населения нашей Евразии отвергали мировоззрение и буржуазный строй Запада! Более того — для Запада Россия была «варвар на пороге». Как она могла быть «интегральной частью “западного мира”»? Утверждение, будто Россия была интегральной частью Запада и потому революция 1917 г. была вынуждена решать типично «западную» проблему», мягко говоря, никуда не годится. Вся концепция России-как-Европы была ошибочна и деформировала всю когнитивную структуру советского обществоведения.
Э. В. Ильенков так интерпретировал это положение Маркса, отталкиваясь от реальной практики русской революции и национализации промышленности: «Дело, на мой взгляд, заключается в том, что после осуществления коммунистическим движением первой своей акции — революционного превращения “частной собственности” в собственность всего общества, т. е. в общегосударственную и общенародную собственность, перед этим обществом как раз и встает вторая половина задачи. А именно — задача превращения уже учрежденной общественной собственности в действительную собственность “человека”, т. е., выражаясь языком уже не “раннего”, а “зрелого” Маркса, в личную собственность каждого индивида.
Ибо лишь этим путем формальное превращение частной собственности в общественную (общенародную) собственность может и должно перерасти в реальную, в действительную собственность “всего общества”, т. е. каждого из индивидов, составляющих данное общество» [61, с. 166].
Эта вольная трактовка умозрительных идей Маркса дала пищу невежеству. Ведь практически все национальное богатство в СССР было уже в рамках общественной собственности, и «экспроприация экспроприаторов» осталась в истории, а основные фонды советского хозяйства 1991 года никакой генетической связи с ней не имели. Тогда готовилась именно приватизация плодов общего труда — под покровом невежества.
По мнению Ильенкова, «отрицательные явления», т. е. искажения правильного хода революции, были вызваны в России остатками «добуржуазных, докапиталистических форм регламентации жизни… [что] как раз препятствовало здесь утверждению подлинных идей Маркса». Ильенков высказывает эту мысль как нечто простое и очевидное, хотя, с одной стороны, идеи Маркса утвердились в России как интегральной части «западного мира», а с другой — революция в России пошла по пути «добуржуазных» форм, обходя капитализм. Допустим, идеи Маркса и его проект революции были искажены крестьянами России. Но почему же российская «революция 1917 г. была вынуждена решать типично “западную” проблему»? Суждения Ильенкова противоречили реальности и России, и русской революции, и Запада.
Эти идеи Маркса, которые были припрятаны в советском обществоведении и в сознании части гуманитарной элиты, эта мина, заложенная под СССР, и была взорвана в конце перестройки. А раньше население опиралось на новое национальное самосознание, базой которого был опыт и Гражданской войны, совмещенной с иностранной интервенцией, и Великой Отечественной войны.
Это фундаментальный фактор. Снова вспомним, что уже в начале XX века антропологи доказали, что «все народы не проходят один и тот же путь». Можно проще показать разные картины мира цивилизаций — Запада и России.
Наука Западной Европы разрушила Космос, представив человеку мир как бесконечный, познаваемый и описываемый на простом математическом языке механизм. А Россия освоила науку, но сохранила в мировоззрении Космос. И вот почти век в мире осуществляются две технически сходные технические программы, в которых главный объект называется совершенно разными терминами. В СССР (теперь России) — космос, а в США — space (пространство). У нас космонавты, там — астронавты. Об этом в 1964 г. писал антрополог Леруа-Гуран: «Поразительно видеть, до какой степени американские и русские ракеты и спутники, несмотря на очень узкие функциональные требования, носят на себе отпечаток создавших их культур» [56].
Это явление известно и историкам техники, и самим ее создателям. Таких различий в разных культурах бесчисленно. А сказать, что советский строй является интегральной частью «западного мира» с его капитализмом, — это странная абстракция. Эти догмы и постулаты западного XIX века, которые пытались использовать для объяснения систем и структур СССР 1960–1980-х гг., можно назвать невежеством. Однако некоторые известные советские философы стояли именно на платформе устаревшей парадигмы.
Тогда многие из них, изучая учебники политэкономии Маркса, уверовали в постулат предисловия «Капитала», который гласил: «Промышленно развитые страны показывают отставшим их». Но этот постулат был ошибочным, мировая капиталистическая система сложилась как система «центр — периферия», причем разделение между ними таково, что страны периферии развиваются по совершенно иному пути, нежели центр. Все это было достаточно хорошо известно уже в начале XX в. (вспомним хотя бы обязательную для советского вуза и даже школы работу Ленина об империализме — прочитайте ее сегодня!), а уж в послевоенное время разработано досконально.
И. Валлерстайн писал специально для российского журнала: «Капитализм только и возможен как надгосударственная система, в которой существует более плотное “ядро” и обращающиеся вокруг него периферии и полупериферии» [77]. Вырваться из этой системы и провести индустриализацию и модернизацию можно, только пройдя по собственному пути, очень отличному от пути Запада (как это было сделано в СССР, Японии, Китае и ряде других стран).
Скажу об одном случае, который подкрепил мои установки и показал настоящее рациональное суждение. В 1965 г. послали меня на семинар секретарей комсомольских организаций московских НИИ, на турбазе. Я был членом бюро института, а ехать на неделю никто не хотел, и послали меня. Много было интересного — водка, откровенные споры по ночам, я впервые попал в молодую «политическую элиту» и слушал все с удивлением. Меня поразило именно непонятная и уже довольно развитая, зрелая злоба по отношению к большим советским программам, включая космическую. Были рассказы о неудачах и авариях, о которых не сообщалось в газетах, — говорилось с каким-то странным злорадством. Чувствовалось, что в нашей большой компании возник невысказанный раскол. Большинство как-то замкнулось и слушало такие разговоры с каменными лицами.
Особенно запомнился один разговор, который мне, химику, помог в навыке рассуждений. Группа ребят из АН СССР завела разговор о глупости Хрущева, который принял нелепое решение о строительстве Братской ГЭС, совершенно ненужной в глухой тайге, да еще велел тянуть от нее ЛЭП какого-то сверхвысокого напряжения. Говорили они веско, с большим апломбом, да и ругать Хрущева было тогда в кругах интеллигенции признаком хорошего тона. И вдруг какой-то парень, долго молча слушавший, сел на койке и сказал: «Вы говорите как знатоки, а ведь не знаете элементарных вещей. А может, не понимаете. Братская ГЭС дала большое количество энергии с очень дешевой себестоимостью [