Трудно начинать представлять сгусток невежества, так как его образ связан с другими сгустками, и он меняется, переливается, как цвет каракатицы, выловленной из воды.
Начнем с явления, важного для всех культур и цивилизаций, — был особый тип неравенства людей, который создал и разработал постулат и норму: ненужных людей надо ликвидировать с лица земли.
Установление рыночной экономики впервые в истории породило государство, которое сознательно сделало голод средством политического господства. К. Поланьи, собирая материал для своей книги «Великая трансформация», изучал появление в Англии XVIII в. новых законов о бедных. Он в записках о «политической экономии» и фрагментах источников изложил историю возникновения рыночной экономики и приложил документы для разработки «Закона о бедных и организации работы». В этой работе участвовал философ и политик лорд Таунсенд, он писал: «Голод приручит самого свирепого зверя, обучит самых порочных людей хорошим манерам и послушанию. Вообще, только голод может уязвить бедных так, чтобы заставить их работать. Законы установили, что надо заставлять их работать. Но закон, устанавливаемый силой, вызывает беспорядки и насилие. В то время как сила порождает злую волю и никогда не побуждает к хорошему или приемлемому услужению, голод — это не только средство мирного, неслышного и непрерывного давления, но также и самый естественный побудитель к труду и старательности. Раба следует заставлять работать силой, но свободного человека надо предоставлять его собственному решению».
Порождаемое рыночной экономикой неравенство и страдание взялся представить в научной форме философ Мальтус. В начале XIX в. Мальтус был в Англии одним из наиболее читаемых и обсуждаемых авторов и выражал «стиль мышления» того времени, даже в математической теории. Он представил обществу как необходимый закон борьбы за существование, в которой уничтожаются «бедные и неспособные» и выживают наиболее приспособленные.
Все теории рынка были предельно жестоки, это ясно сказал Мальтус как заведующий первой в истории кафедрой политэкономии: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».
Получив сильный начальный импульс из идеологии, став одним из столпов естествознания, эволюционное учение вернулось в нее в виде социал-дарвинизма. Идеологи рыночной экономики (Герберт Спенсер и др.) черпали из дарвинизма аргументы для обоснования ее естественного права, предполагающего вытеснение и гибель слабых, неспособных или отстающих в своей эволюции. «Бедность бездарных, — пишет Спенсер, — несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих “на мели и в нищете”, — все это воля мудрого и всеблагого провидения» (см. [104]).
Известный защитник Дарвина, М. Русе пишет: «В ряде случаев Дарвин ясно выразил свое неприятие социал-дарвинизма… однако в “Происхождении человека” Дарвин сожалел о том, что методы медицины, в число которых он включал, например, вакцинацию, сохраняют жизнь плохо приспособленным индивидуумам, и добавлял, что “у каждого, кто наблюдал улучшение пород домашних животных, не может быть ни малейших сомнений в том, что эта практика [вакцинация] должна иметь самые роковые последствия для человеческой породы”. Таким образом, взаимоотношения между дарвинизмом социальным и биологическим остаются не вполне ясными» [89][51].
Казалось, что в XX веке на Западе социал-дарвинизм отошел в историю, но всплеск его вызвал кризис 20–30-х годов. В Англии сэр Джулиан Хаксли требовал не допускать, чтобы «землю унаследовали глупцы, лентяи, неосторожные и никчемные люди». Он предлагал, чтобы сократить рождаемость в среде рабочих, обусловить выдачу пособий по безработице обязательством не иметь больше детей. «Нарушение этого приказа, — писал ученый, — могло бы быть наказано коротким периодом изоляции в трудовом лагере. После трех или шести месяцев разлуки с женой нарушитель, быть может, в будущем будет более осмотрительным» (см. [105]).
Немало было и «научно обоснованных» возражений против программ социальной помощи, «ложной филантропии», поддерживающей слабых и тем самым нарушающей закон борьбы за существование. Но, как выразился Ницше, «сострадание в человеке познания почти так же смешно, как нежные руки у циклопа». И он пояснил, что в Новом времени отношение людей стало жестоким: «Сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодолевание чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и, по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация — но зачем же постоянно употреблять именно такие слова, на которые клевета наложила издревле свою печать?» [111, с. 380].
В России дарвинизм был воспринят исключительно быстро, практически не встретив оппозиции, как биологами, так и широкой культурной средой. Но идеологические воззрения российской среды в 60–70-х годах XIX в. были несовместимы с мальтузианской компонентой дарвинизма. В своих комментариях русские ученые предупреждали, что это было ошибкой, что английская теория вдохновлялась политэкономическими концепциями либеральной буржуазии. Так произошла адаптация дарвинизма к русской культурной среде («Дарвин без Мальтуса» [95]), так что концепция межвидовой борьбы за существование была дополнена, а порой и заменена теорией межвидовой взаимопомощи.
Главный тезис этой «немальтузианской» ветви дарвинизма, связанной прежде всего с именем П. А. Кропоткина, сводится к тому, что возможность выживания живых существ возрастает в той степени, в которой они адаптируются в гармоничной форме друг к другу и к окружающей среде. Эту концепцию П. А. Кропоткин изложил в книге «Взаимная помощь как фактор эволюции», изданной в Лондоне в 1902 г.[52]
В работе «Мораль анархизма» Кропоткин так резюмирует эту идею: «Взаимопомощь, справедливость, мораль — таковы последовательные этапы, которые мы наблюдаем при изучении мира животных и человека. Они составляют органическую необходимость, которая содержит в самой себе свое оправдание и подтверждается всем тем, что мы видим в животном мире… Чувства взаимопомощи, справедливости и нравственности глубоко укоренены в человеке всей силой инстинктов. Первейший из этих инстинктов — инстинкт Взаимопомощи — является наиболее сильным» [96].
Академик Н. Н. Моисеев писал: «Такое философское и естественно-научное представление о единстве Человека и Природы, об их глубочайшей взаимосвязи и взаимозависимости, составляющее суть современного учения о ноосфере, возникло, разумеется, не на пустом месте. Говоря это, я имею в виду то удивительное явление взаимопроникновения естественно-научной и философской мысли, которое характерно для интеллектуальной жизни России второй половины XIX века. Оно привело, в частности, к формированию умонастроения, которое сейчас называют русским космизмом. Это явление еще требует осмысления и изучения. Но одно более или менее ясно: мировосприятие большинства русских философов и естественников, при всем их различии во взглядах — от крайних материалистов до идеологов православия, — было направлено на отказ от основной парадигмы рационализма, согласно которой человек во Вселенной лишь наблюдатель… Такова была позиция естествознания XIX века. Так вот мне кажется, что уже со времени Сеченова в России стало утверждаться представление о том, что человек есть лишь часть некоей более общей единой системы, с которой он находится в глубокой взаимосвязи» [90].
В середине XX века казалось, что мальтузианство исчезло на Западе или оно сохранилось в общности маргиналов. Во всяком случае в СССР это представление считалось странной идеей капитализма, оставшейся в истории. Но в ходе развития кризиса западного индустриализма в идеологии неолиберализма вновь появились в разных формах постулаты мальтузианства.
В 1974 году был начат проект ООН «Перестройка международного порядка» (РИО — Reshaping the International Order). Этот проект возглавил лауреат Нобелевской премии по экономике Ян Тинберген. Доклад «РИО — перестройка международного порядка», опубликованный в 1976 году, предложил в течение 40 лет сократить разрыв в доходах между бедными и богатыми с 13:1 до 3:1 (3:1 — это предельно допустимое соотношение между богатыми и бедными районами ЕС), или, что более реально, хотя бы до соотношения 6:1.
А в реальности новый показатель соотношения доходов дал совсем иную картину и совершенно иную динамику. Соотношение доходов 20 % самой богатой части населения Земли к 20 % самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 60:1 в 1989 (если же учесть внутреннюю неравномерность распределения дохода в бедных странах, то для 1988 г. этот показатель равен 140:1). Не удалась попытка создания социального капиталистического государства в системе неолиберализма (особенно в регионах периферийного капитализма).
Вместо этого началась пропаганда идеи срочного сокращения населения Земли. Целый легион профессоров создает этот демографический психоз. В СМИ появился термин: «общности, которые нет смысла эксплуатировать». Вот заявления ученых из США. По расчетам влиятельного американского ученого Д. Пиментела (1987): «С нынешним населением Земли, превышающим 5 млрд, мы, вероятно, уже давно исчерпали возможность устойчивого развития… Относительно высокие стандарты жизни могут быть обеспечены для всех живущих на Земле, лишь если ее население составляет примерно один миллиард». Он и будет включать в себя победивших в войне за установление нового мирового порядка.
«Рост населения — главная причина бедности, и нынешний его темп есть планетарный экопатологический процесс» (У. Херрн, 1990). При обсуждении демографических проблем стало модным упоминать т. н. «блок Хейфица», который в 1991 г. с помощью математических методов пытался показать, что рост населения в «третьем мире»