является фатальным, так что ситуация для ее стабилизации требует «неординарных» внешних мер. На симпозиуме в Бразилии в 1992, в преддверии форума «Рио-92», при обсуждении «блока Хейфица» китайский ученый Ху Дао-И прямо сказал западным коллегам, смешивая английские слова с русскими: «то, что вы имеете в виду, совершенно ясно: лишних людей можно только убить» («only убить, only убить»). Осталось исключительно тяжелое впечатление: известные ученые, умные и симпатичные люди при обсуждении демографической темы вдруг на глазах превращались в фанатиков, объятых мистическим ужасом.
Жак Аттали в 1990 году написал книгу «Тысячелетие. Победители и побежденные в грядущем мировом порядке. Линия горизонта». Она переведена в России в 1993 году под названием «На пороге нового тысячелетия». Аттали писал: «В грядущем новом мировом порядке будут и побежденные, и победители. Число побежденных, конечно, превысит число победителей. Они будут стремиться получить шанс на достойную жизнь, но им, скорее всего, такого шанса не предоставят. Они окажутся в загоне, будут задыхаться от отравленной атмосферы, а на них никто не станет обращать внимания из-за простого безразличия. Все ужасы XX столетия поблекнут по сравнению с такой картиной» [91].
А вот слова, в принципе предполагающие лишение «слабых» народов права на воспроизводство. А. Печчеи (по его инициативе был создан Римский клуб) сказал: «Неужели … нам из-за собственного безрассудства суждено в конце концов стать свидетелями такого “решения” проблемы, как возрождение феодального монопольного права сортировать людей и целые народы и решать, кто получит пищу и, следовательно, будет жить». Чтобы смягчить конфликт с бедными, предлагается: «Право давать жизнь нельзя безоговорочно отождествлять с правом деторождения, оно должно регулироваться исходя из общечеловеческих интересов» [92].
Но это и есть один из элементов теории Мальтуса. Это — введение в «особое» состояние части нашей интеллигенции, которая вместе с элитой Запада сдвинулась к доктрине Мальтуса. Проблема в том, что от 1920-х годов и до 1970-х годов эта доктрина считалась древностью и была у специалистов как один из полезных сюжетов истории. Как же наши интеллигенты приняли появление и утверждение манифестов неомальтузианства от видных авторов элиты? Невозможно было принять это как рациональное представление.
Многие еще помнят, как во время перестройки радикалы возродили культ сверхчеловека, почти имитацию Ницше. Тогда было видно, что антропологическая модель, которая была положена западниками в основу их идеологического проекта, ведет к диктатуре меньшинства.
Казалось, что советское общество обошло мальтузианство, однако перестройка открыла шлюзы. В советской газете уже можно было прочитать такую сентенцию одного из первых бизнесменов, председателя Ассоциации совместных предприятий: «Биологическая наука дала нам очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть четыре процента активных особей. У зайцев, у медведей. У людей. На Западе эти четыре процента — предприниматели, которые дают работу и кормят всех остальных. У нас такие особи тоже всегда были, есть и будут» [109].
Один из духовных лидеров демократической интеллигенции СССР, уважаемый врач и ученый, Н. М. Амосов напечатал большой трактат в 1988 г. В нем он требовал, в целях «научного» управления обществом, провести «крупномасштабное психосоциологическое изучение граждан, принадлежащих к разным социальным группам», с целью распределения их на два типа: «сильных» и «слабых».
Он писал: «Неравенство является сильным стимулом прогресса, но в то же время служит источником недовольства слабых… Для стимуляции труда не избежать неравенства в заработках и даже безработицы… В капитализме важнейшим стимулом, хотя и со знаком минус, является страх перед безработицей. Боюсь, что и нам совсем без нее не обойтись… Не нужно заблуждаться — мы держим десятки миллионов работающих безработных… К сожалению, ни одной задачи не решить, потому что отсутствует основной исходный материал — не изучена психосоциальная природа человека. Нет распределения людей по типам (сильные, слабые)…
Лидерство, жадность, немного сопереживания и любопытства при значительной воспитуемости — вот естество человека» [94].
Здесь дана жесткая формула: человечество делится на подвиды; меньшинство («сильные») подавляет и эксплуатирует большинство («слабых»); носителем свободы и прогресса является меньшинство. Для «сильных» использовалась «биологическая» аргументация в доказательство того, что у нас якобы произошло генетическое вырождение населения и оно в ницшеанской классификации уже не поднимается выше категории «человек биологический».
Часть советской гуманитарной и научной элиты в конце XX в. сдвинулась к новому представлению социал-дарвинизма в версии неолиберализма. Эти представления были более жесткими у классического либерализма. В фундаментальной западной «Истории технологии» сказано: «Интеллектуальный климат конца XIX в., интенсивно окрашенный социал-дарвинизмом, способствовал европейской экспансии. Социал-дарвинизм основывался на приложении, по аналогии, биологических открытий Чарльза Дарвина к интерпретации общества. Таким образом, общество превратилось в широкую арену, где “более способная” нация или личность “выживала” в неизбежной борьбе за существование. Согласно социал-дарвинизму, эта конкуренция, военная или экономическая, уничтожала слабых и обеспечивала длительное существование лучше приспособленной нации, расы, личности или коммерческой фирмы» [154, с. 783].
Для большинства советской интеллигенции и населения такие представления, скорее всего, показались невежеством.
А в 1990 г. Н. М. Амосов напечатал второй трактат, уже о проблеме политической системы: «Прошло всего два года после моей статьи “Реальности, идеалы и модели”, … но все так изменилось… Изменились и мои взгляды, которые казались давно устоявшимися… Задача науки — найти оптимум идеологии, соответствующий уровень производительных сил. В части экономики уже определилось: частная собственность и рынок. Что касается системы власти, то Декларация ООН призывает к максимуму демократии. Но всегда ли реалистичен такой подход? … Будет ли такое общенародное управление оптимальным?
Нет, не будет.
Когда 90 процентов избирателей бедны, а 70 процентов еще и некультурны… вероятно, прогорят… Теперь о системе власти. Просвещенная демократия для нас непригодна. Нет условий в большинстве республик…
Важно понять: нынешняя власть Советов — недопустимая роскошь. Громоздка и неэффективна. До западной же демократии с ее традициями, богатым обществом и ответственными гражданами, владеющими собственностью, мы еще не доросли…
Но как это докажешь массе людей, которые ничего не видели, кроме социализма, а при перестройке потеряли и то малое, что имели?» [98].
Однако еще более странно, что также в 1990 г., даже в журнале «Коммунист», была напечатана другая статья Н. М. Амосова с пропагандой социал-дарвинизма. Он писал: «Сильные отличаются от слабых в три-четыре раза. Сильных лидеров среди «популяции» около 10–20 процентов, но именно им человечество обязано по крайней мере половиной своего прогресса. Эгоизм в человеке троекратно превосходит альтруизм. Любознательность и интерес заметно возрастают с образованием, но только у небольшой группы людей могут выйти на первое место в качестве мотива труда. Способность воспринимать новые убеждения зависит от их разницы с убеждениями, уже привитыми ранее. Если разница велика — действует отрицательная установка, и человек просто не слушает доводов оппонента. Восприимчивость к новым идеям резко уменьшается с возрастом, а консерватизм мышления возрастает. И еще: дальние цели не могут служить сильными стимулами. Чем ниже уровень культуры, тем сильнее сиюминутные интересы» [211].
Но еще более фундаментальный прогноз представил Н. М. Амосов в 1992 г.: «Исправление генов зародышевых клеток в соединении с искусственным оплодотворением даст новое направление старой науке — евгенике — улучшению человеческого рода… Изменится настороженное отношение общественности к радикальным воздействиям на природу человека, включая и принудительное (по суду) лечение электродами злостных преступников… Но здесь мы уже попадаем в сферу утопий: какой человек и какое общество имеют право жить на земле» [82].
Ницше, страстный идеолог вытеснения чувства сострадания, поставил вопрос о замене этики «любви к ближнему» этикой «любви к дальнему». Исследователь Ницше русский философ С. Л. Франк писал: «Любовь к дальнему, стремление воплотить это “дальнее” в жизнь имеет своим непременным условием разрыв с ближним. Этика любви к дальнему ввиду того, что всякое “дальнее” для своего осуществления, для своего “приближения” к реальной жизни требует времени и может произойти только в будущем, есть этика прогресса… Всякое же стремление к прогрессу основано на отрицании настоящего положения вещей и на полноте нравственной отчужденности от него. “Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих”… Радикализм Ницше — его ненависть к существующему и его неутомимая жажда “разрушать могилы, сдвигать с места пограничные столбы и сбрасывать в крутые обрывы разбитые скрижали” — делает его близким и понятным для всякого, кто хоть когда-либо и в каком-либо отношении испытывал такие же желания» [127].
Когда во время перестройки ее идеологи начали говорить буквально на языке Ницше, «разрушать могилы, сдвигать с места пограничные столбы и сбрасывать в крутые обрывы разбитые скрижали», речь шла об атаке на тип человеческих связей, сплачивающих советский народ. Например, важный манифест Н. М. Амосова (1988) был несовместим с теми представлениями о человеке, на которых был собран русский народ и его братья. Поскольку в нашем мировоззрении очень долго существует устой «любви к ближнему» и за последние тридцать лет этот устой действует (в трудных условиях), мы должны определить, что манифест Н. М. Амосова