производим ее больше всех в мире, а купить в магазинах нечего» [99].
Этой статьей он указал необычный путь для хозяйства России (СССР) — вектор ни на развитие традиционной для Евразии общины, ни на развитие западного капитализма. При этом он серьезно подавил сознание населения, уже получившее культурную травму. Нам ничего не надо, т. к. у нас хуже технологии, чем у капиталистов! Это очень странное суждение (помимо того, что почти все суждения содержали ошибку хиндсайта).
Позже Н. П. Шмелев представил крайне радикальный проект: «Либо сила, либо рубль!» Можно сказать, что он предложил систему, на которую не замахивались даже при Аристотеле, показавшем, что в хозяйстве полиса есть структура, деятельность которой основана на денежной наживе (хрематистика), и другая структура — деятельность которой основана на отношениях между людьми (экономия). Обе эти структуры необходимы друг другу, хотя соединяются по-разному в разных системах. Как можно было понять статью Н. П. Шмелева?
Вот фрагмент этой статьи: «При любых политических переменах наше общество останется больным, если нам не удастся перестроить фундамент, на котором базируется наша экономическая и социальная жизнь… И прежде всего не решен основной, фундаментальный вопрос нашей экономики. На чем в дальнейшем мы собираемся строить наш экономический прогресс, наше экономическое: на силе власти или на том, от чего мы всячески открещивались в течение десятилетий, — а именно на рубле, на твердом, полновесном рубле, который был, есть и будет живительная кровь всякой нормальной, здоровой экономики, будь то сегодняшний день, или сто лет, или тысячу лет назад…
Положа руку на сердце, как много людей во всех нынешних поколениях нашего народа понимают, что законы природы и законы экономики — это одно и то же? И что человек при всей гордыне, всем самомнении его может только познавать эти законы, подчиняться им, использовать их, но ни в коем случае не лезть на них с кулаками, а то и того хуже — с автоматом?.. Так, может быть, хотя бы сегодня, когда страна подошла в экономике к самому краю катастрофы, мы наконец поймем, что наша задача сейчас не придумывать что-то небывалое, вымученное, искусственное… Либо сила, либо рубль — иного выбора в экономике не было и нет от века, от Адама и до наших дней. … Можно сколько угодно кричать, проклинать, размахивать кулаками, можно расстрелять всех экономистов до единого — это ничего не изменит…
Не ясен, например, даже такой вопрос: а что мы впредь намерены делать с такой мощной силой экономического прогресса, как индивидуализм, стремление предприимчивой, энергичной личности к личному успеху, в том числе и успеху материальному?» [207].
Эта статья была важна, и сейчас важна, и для экономистов, и для культуры, и для антропологов.
Об этой проблеме С. Н. Булгаков написал: «В действительности для оценки значения труда в хозяйстве, как его основы, совершенно несущественно и, пожалуй, даже неинтересно, в каком отношении рыночные цены стоят к трудовым ценностям. Цены могут никогда не соответствовать трудовым ценностям (последние, впрочем, и не допускают даже теоретического исчисления иначе, как путем логических скачков и неразрешимых уравнений со многими неизвестными), и тем не менее значение труда как основы хозяйства останется в полной силе» [208].
Кейнс тоже написал сентенцию для капитализма — и для предпринимателей, и для рабочих: «Одно из качеств человеческого ума состоит в том, что большая часть наших действий зависит от спонтанного оптимизма, а не от математического расчета. Предприятие… существует на основе точного расчета выгоды, можно сказать, чуть больше, чем экспедиции на Южный полюс… Так что если угасло пламя и покачнулся спонтанный оптимизм, и осталась только основа математического расчета, “предприятие” увядает и умирает» (это сказано Кейнсом в «Общей теории занятости, процента и денег», см. [8, с. 65–66]).
Эти «трудовые ценности» бывают социальные и асоциальные, гуманные и разрушительные — не об этом речь, а о том, что политэкономия не должна была игнорировать мотивы действий за рамками экономических выгод.
Страсть к наживе вовсе не является необходимым условием эффективного хозяйства — общества, где хозяйственные ресурсы соединяются не только через куплю-продажу, могут быть экономически вполне эффективными. Более того, порой их хозяйства рушатся именно вследствие внедрения «духа наживы».
Мы уже представили в первых главах понятия, смыслы и образы выдающегося экономиста Н. П. Шмелева. С 1987 г. он опубликовал много статей и книг, особенно популярных в среде политиков и интеллигенции. Мы представим несколько его суждений, которые важны для понимания наших проблем. Его психологии мы не знаем, но можно сказать, что это сильный мыслитель, который смотрел вперед с мессианскими прогнозами.
Начнем с радикального идеологического постулата — перестройки в сфере политики и социальных отношений граждан. Более того, Н. П. Шмелев требовал принять этот постулат для всех: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, — безнравственно и, наоборот, что эффективно — то нравственно» [176].
Это была новая конструкция. Здесь принято новое соподчинение фундаментальных категорий — эффективности и нравственности. Это радикальный разрыв даже с либеральной шкалой ценностей, в которой один из принципов Дж. Локка гласил: «совесть — выше выгоды». Для нас был важен тот факт, что власть декларировала построение правового общества, но подобными декларациями легитимировала безработицу и обеднение. Реформа не просто не сформировала чего-то, похожего на социальную справедливость или традиционную этику, она сформировала ее антипод — этику социального расхитителя средств производства и жизнеобеспечения общества.
Трагедия в том, что дело было не в злонамеренности экономистов, а в том, что их прогнозы отражали общую структуру мышления, которая мало в чем изменилась. Академики, экономисты и социологи предлагали меры, которые грозили бедствием миллионам людей, уничтожали огромное национальное богатство — и не видели опасности.
Никто не удивляется, а ведь вещь поразительная: ни один из видных экономистов никогда не сказал, что советское хозяйство может быть переделано в рыночную экономику — но тут же требовал его немедленно переделать. Говорили не о том, «куда и зачем двигаться», а «каким транспортом» и «с какой скоростью». Безумным был уже сам лозунг перестройки — «Иного не дано!». Как это не дано? С каждого перекрестка идут несколько путей…
В социальной политике Н. П. Шмелев делал ставку на гипноз. Он требовал приватизации — но с «какой-то действенной социальной анестезией при проведении столь болезненной хирургической операции» призывал «приглушить какими-то компенсационными мерами понятную зависть все более и более нищающей толпы к удачливым предпринимателям». Этическая компонента исключалась им также и из установок работника: «Рубль должен быть поставлен в центр всего. Он и только он должен быть наградой за усердный труд».
Н. П. Шмелев, вместе с известными экономистами, настойчиво советовал совершить поворот России к «жизни в долг». Предлагалось сделать большие внешние заимствования, а отдавать долги государственной собственностью. Он писал в 1988 году: «По-видимому, мы могли бы занять на мировых кредитных рынках в ближайшие годы несколько десятков миллиардов долларов… Эти долгосрочные кредиты могли бы быть (при должных усилиях с нашей стороны) в будущем превращены в акции и облигации совместных предприятий» [177].
Многие из тех, кто читал эту статью, приняли это как начало демонтажа экономики СССР. Кто-то надеялся на конвергенцию с Западом, и для них эта статья была сигналом. Но никакого диалога не было.
Через год, когда страна уже втягивалась в кризис, Н. П. Шмелев так объяснял ситуацию в СССР в беседе с корреспондентом «Известий»: «Страна в тяжелейшем положении, и сегодня, пожалуй, не время обсуждать, почему мы в нем оказались… Продаваться должно все, что покупается. Не только потребительские изделия и строительные материалы, но и металл, грузовики, жилье, постройки и фермы — на селе, земля — в городе, в том числе иностранцам… Пора дать возможность купить клочок земли в городе каждому желающему» [178, с. 225, 227].
Но никто из экономистов высшего ранга не объяснил, как и почему «страна в тяжелейшем положении»? Какие ошибки сделали экономисты, консультанты, Правительство и ЦК КПСС? Что значило молчание? Это особый тип невежества…
Н. П. Шмелев говорит в интервью: «Не исключено, что частный банковский мир переведет нас в категорию политически ненадежных заемщиков, так что на солидные займы рассчитывать нам не придется… [Можно взять] под залог нашего золотого запаса… Зачем мы его храним? На случай войны? Но если разразится ядерная война, нам уже ничего не нужно будет» [178, с. 228, 229].
Вот мудрость профессора и эксперта. Зачем мы что-то храним? А если война? Тащи сюда золото!
Тогда же Н. П. Шмелев утверждал крайне странный вывод: «Фундаментальный принцип всей нашей административной системы — распределять! Эту систему мы должны решительно сломать» [178, с. 226].
Почему? Зачем ломать систему? Назвать распределение, одну из множества функций административных систем, принципом и даже фундаментальным — значит исказить всю структуру функций, нарушить меру, ведь при этом будет разрушено множество структур, которые выполняют другие функции, помимо распределения. Вероятно, многие удивились: ведь распределение — функция «всей нашей административной системы», т. е. государственной. Но даже если так преувеличивается значение функции распределения, почему же эту систему надо сразу сломать, причем решительно? Разве в обществе нет необходимости распределять? Вот, например, государственный бюджет — типичная система распределения. Представьте себе, что ее решительно сломали. Как бы к этому отнесся сам Н. П. Шмелев, будь он уже директором Института РАН? Ломать надо любую систему распределения или только «нашу административную»?