металлоемких изделий, а в СССР экспорт намного превышал импорт. Как же можно было об этом не сказать?
За 1981–1988 г., то есть за тот период (на котором в основном и базировались авторы книги), США импортировали 134,8 млн т стали, что составляет, за вычетом экспорта, прибавку к металлическому фонду, равную 121,6 млн т. В 1990-е годы импорт стали в США превысил 30 млн т в год. Ведь это огромные величины.
При той степени интеграции, какой достиг к концу 1980-х годов мировой капиталистический рынок, сравнивать производство чего бы то ни было в СССР с какой-то одной страной (например, США) вообще абсурдно. Например, в РФ добывалось по 14 кг поваренной соли на душу населения в год (кстати, вдвое меньше, чем в РСФСР). А в США — по 160 кг, а в Австралии — по 470 кг. Значит ли это, что надо равняться на США? А может, на Австралию? Или, наоборот, снизить добычу соли до уровня Японии (11 кг)?
Почему как пример для СССР в производстве стали были взяты США? Почему было не сказать, что в 1990 г. СССР произвел стали на душу населения в 1,7 раза меньше, чем Япония, и почти в 2 раза меньше, чем Чехословакия? А цемента на душу населения СССР произвел столько же, сколько в Румынии, и почти в два раза меньше, чем в Италии? Экономисты в книге просто манипулировали цифрами, вне всяких норм научности.
Иными словами, сравнение производства стали в СССР и США, даже если бы оно было проведено чисто, не может служить никаким аргументом для оценки промышленной политики СССР. Но оно не было проведено чисто, оно может служить примером подтасовки. В книге, написанной в годы перестройки, утверждалось, что СССР с его плановой системой производит избыточную сталь (160 млн т), в то время как эффективно регулируемая экономика США разумно производит небольшое количество (70–80 млн т). Как же обстояло дело в действительности?
Только за два десятилетия, с 1951 по 1970 г., США произвели 1946 млн т стали — почти 2 млрд т! Иными словами, они стабильно держали средний уровень производства в 100 млн т стали в год. За это же время в СССР было произведено 1406 млн т стали — на 540 млн т меньше, чем в США. Накопленное же в течение всего XX века преимущество США над СССР в количестве произведенной стали было огромно. Что же делают экономисты из ЦК КПСС, чтобы убедить граждан в абсурдности плановой экономики и избыточности производства стали в СССР? Они сравнивают пик нашего производства с временным провалом в США. Да, бывали в США такие резкие колебания, капиталистическая у них экономика. Ну и что? Как это должно было повлиять на производство стали в СССР?
Никакой связи нет, но Н. П. Шмелев использовал эти цифры, чтобы многие образованные люди ему поверили, хотя в то же время говорилось об остром «голоде» на металл во многих отраслях хозяйства. Вот это и страшно — видеть голод, а верить мифам об избытке, это признак тяжелой болезни общественного сознания. Более того, нет и признаков преодоления этой болезни.
На деле выход изделий из единицы металла в СССР был выше, чем в США. Это происходило именно вследствие нехватки металла в СССР, из-за чего у нас металлический лом собирали для нового оборота почти полностью, а в США — только то, что было экономически выгодно. В 1986 г. в СССР было переработано на сталь 96,3 млн т лома черных металлов, а в США 45,1 млн т — притом, что металлический фонд США был больше советского. Это значит, что в СССР каждая тонна металла за срок своей жизни большее число раз превращалась в изделия, чем в США. Так нам приходилось компенсировать нехватку металлического фонда. Таким образом, некоторые экономисты искажали реальность — видимо, по ошибке.
Чтобы подкрепить тезис о высоком выходе изделий при обработке стали в США, Н. Шмелев и соавтор сообщили об аномально большом количестве отходов при обработке металлов в СССР. Они считали, что в СССР недостаточно производство пластмасс и это причина ужасного перерасхода металла: «В машиностроении доля неметаллических конструкционных материалов составляет у нас всего 1–2 %, тогда как в США — 15–20 % (в Японии к 2000 году эта доля должна составить около 50 %)» [132, с. 170]. Это ошибка. Академик Ю. В. Яременко говорил об этой иррациональной вере в пластмассы: «Находились люди, которые писали книги о том, что можно делать станки целиком из пластмасс, включая даже станину. Появление безголовых, но агрессивных технократов — это важный и отчасти трагический момент нашей истории» [175].
Далее «экономисты перестройки» вводят такую меру: «На ту же единицу национального дохода у нас уходит в 2,4 раза больше металла, чем в США». Здесь опять неопределимая категория: что значит «та же единица национального дохода»? Чему равна эта единица в США и СССР? Ведь всегда считалось, что понятия эти в хозяйстве СССР и США были очень различны, так что каждый раз надо четко объяснять, что под этим понимается и как одно пересчитывается в другое.
Сами же авторы пишут, что объем промышленной продукции СССР составлял 80 % от американского, а продукция сельского хозяйства — 85 %. Металлический фонд в СССР был намного меньше, чем в США, — каким же образом «на ту же» единицу национального дохода у нас могло уходить в 2,4 раза больше металла? Хоть какой-то расчет и какие-то логические выкладки должны же были привести экономисты! Ведь на основании подобных заявлений предлагалось ни много ни мало сменить сам тип хозяйственной системы огромной страны.
Додумать за авторов, откуда взялась эта цифра — 2,4, невозможно. Известно, что в 1971 г, металлоемкость производства промышленности СССР составляла 952 т металла на 1 млн руб. валовой продукции, а в сельском хозяйстве 660 т на 1 млн руб. валовой продукции. Сравнить эти показатели с показателями США непросто — цены на одну и ту же продукцию в СССР и США различались очень резко. Но все равно металлоемкость продукции в СССР была заведомо ниже, чем в США, — меньше у нас было сооружений и машин, причем намного меньше, а это главный фактор металлоемкости производства. Ведь в производстве национального дохода участвуют и рельсы с локомотивами, и мосты с автострадами.
Подавление здравого смысла, меры и логики — тяжелая болезнь культуры. Можно предположить, что, выявляя и разбирая показательные случаи, мы способствуем восстановлению навыков критического анализа и логических умозаключений. Возможно, это раздражает тех, кто такие навыки сам не утратил.
Но главное, что Н. П. Шмелев представил радикальный проект деиндустриализации. В этом плане он так трактовал экономические перспективы России: «Наиболее важная экономическая проблема России — необходимость избавления от значительной части промышленного потенциала, которая, как оказалось, либо вообще не нужна стране, либо нежизнеспособна в нормальных, то есть конкурентных, условиях. Большинство экспертов сходятся во мнении, что речь идет о необходимости закрытия или радикальной модернизации от 1/3 до 2/3 промышленных мощностей…
Если, по существующим оценкам, через 20 лет в наиболее развитой части мира в чисто материальном производстве будет занято не более 5 % трудоспособного населения (2–3 % в традиционной промышленности и 1–1,5 % в сельском хозяйстве) — значит, это и наша перспектива» [180].
Н. П. Шмелев придавал доктрине реформ тотальный характер. Он писал: «Сегодня в нашей промышленности 1/3 рабочей силы является излишней по нашим же техническим нормам, а в ряде отраслей, городов и районов все занятые — излишни абсолютно» [180].
Все это печаталось в социологическом журнале Российской Академии наук! И ведь эта мысль о лишних работниках России очень устойчива. В 2003 г. Шмелев написал: «Если бы сейчас экономика развивалась по-коммерчески жестко, без оглядки на социальные потрясения, нам бы пришлось высвободить треть страны. И это притом, что у нас и сейчас уже 12–13 % безработных. Тут мы впереди Европы. Добавьте к этому, что заводы-гиганты ближайшие несколько десятилетий обречены выплескивать рабочих, поскольку не могут справиться с этим огромным количеством лишних» [181].
В. В. Путин писал в 2012 г.: «Фактически мы пережили масштабную деиндустриализацию. Потерю качества и тотальное упрощение структуры производства… Мы прошли через деиндустриализацию, структура экономики сильно деформирована» [182].
Но когорта этих экономистов промолчала. А люди, получившие от них заряд невежества, еще носят в глубине его осколки, которые мешают рационально мыслить.
Клямкин Игорь Моисеевич[61]
И. М. Клямкин в 1968 году окончил заочное отделение факультета журналистики МГУ и стал сотрудником в политической системе (сначала в ВЛКСМ). В начале перестройки стал выдающимся идеологическим публицистом, его статьи были популярны. Например, одной из самых известных статей была «Какая улица ведёт к храму?» («Новый мир», 1987). Он вступил в полемику с известными учеными. Эта дискуссия представила важные и даже фундаментальные противоречия (хотя оппонент И. М. Клямкина умер в 1984 г.).
Часть интеллигентов считали, что русский народ и крестьянство — источник всех бед в истории XX века, ибо сознание сельских жителей было добуржуазным, доличностным, их интересы дальше околицы не простирались, и вообще они “живут, а не рассуждают о смысле жизни, о том, во имя чего и зачем”. Говорили, что в результате «социалистического эксперимента» Россия резко отстала в темпах развития и потому «реальный социализм» в России погружался в варварство и выпадал из человеческой цивилизации. Но этот вывод — продукт невежества, это устаревшая гипотеза (см. «Манифест Коммунистической партии»[62]). Можно сказать, что эта часть интеллигенции приняла ложную аксиому.
Вскоре появилась вторая концептуальная работа И. М. Клямкина о важных противоречиях в Советской России — статья «Почему трудно говорить правду» («Новый мир», 1989). Здесь представлены уже