прогрессивная интеллигенция! Но надо сказать, что эти «носители» — часть интеллигенции, они отщепились от традиционных людей. Так возник раскол, хорошо, что неявный (как говорят, латентный). Так бывает.
В начале этих 15 лет «носители» делали очень много странных ошибок (почитайте профессора А. Лифшица). Нобелевский лауреат по экономике Дж. Стиглиц дал такую оценку: «Россия обрела самое худшее из всех возможных состояний общества — колоссальный упадок, сопровождаемый столь же огромным ростом неравенства. И прогноз мрачен: крайнее неравенство препятствует росту» [448, с. 188].
Вдумаемся в этот вывод: в результате реформ мы получили самое худшее из всех возможных состояний общества. Значит, речь идет не о частных ошибках, вызванных новизной задачи и неопределенностью условий, а о системе ошибок. Перед нами явление крупного масштаба: на огромном пространстве создана хозяйственная и социальная катастрофа, не имеющая прецедента в индустриальном обществе Нового времени.
Доктрина реформы, исходящая из идеи «разгосударствления» и передачи главных сфер деятельности государства под стихийный контроль рынка, оказалась несостоятельной в целом, но особенно в отношении науки и техники. Кризис изменил структуры технологических опасностей в России. Они были взаимосвязаны и все одинаково важны. Особенно быстро удары нанесли по системам и институтам, например такие: распад техносферы СССР, которую создавали как единое целое; резкое сокращение капиталовложений в обеспечение безопасного функционирования техносферы, из-за чего динамика опасных отказов может приобрести лавинообразный характер; разрушение социальной и культурной среды, в которой только и может безопасно функционировать любая технология. Никогда и никому не приходилось оценивать технологии в условиях деиндустриализации страны с мощной и опасной промышленностью.
Многие тогда почувствовали ощущение, что на наших глазах «сеются зубы дракона», которые через 5–10–20 лет прорастут как угрозы, о которых мы еще и не предполагаем, было разлито и в обыденном сознании. Люди, не желая слышать неприятных сигналов, стали отключать системы сигнализации об угрозах — одну за другой. Это выражалось в планомерной ликвидации («перестройке») структур, которые и были созданы для обнаружения угроз и их предотвращения.
В конце 80-х годов пренебрежение опасностями стало принимать патологический характер. Так, на трубопроводах — транспортной системе повышенной опасности — были повсеместно уволены обходчики, эта их функция была устранена. Между тем присутствие хотя бы по одному обходчику даже на больших участках трассы предотвратило бы тяжелую аварию лета 1989 года в Башкирии. Не будем говорить о Чернобыльской АЭС, пожарах 2010 г. и т. д.
Невероятное событие — в Москве прямо над туннелем метро около станции «Сокол» строители вбили 11 свай. Три из них провалились в туннель, а одна даже пробила поезд. Пресса сообщила: «Гендиректор компании “Полюс-М” Радислав Лыба готовился построить офис своей компании… Проехав километр от станции “Войковская”, машинист увидел, как сверху сквозь потолок туннеля опускается бетонная свая. Он затормозил, но поздно. Балка повредила правую часть переднего вагона, продрала второй вагон и застряла в третьем».
Раньше говорили студентам, что главная ценность науки — накладывать запреты и указывать на то, чего делать нельзя. Нельзя, например, создать вечный двигатель, что за всякое благо надо платить энергией, в основном той, которую Земля накопила в своих кладовых за миллиарды лет. Это великое, но неприятное предупреждение науки.
Но такие запреты исчезли. На горизонте мины, заложенные в 1990-е годы, дозревают до того, чтобы начать рваться, только сейчас, уже в XXI веке. Главный вал отказов, аварий и катастроф придется на то поколение, которое входит в активную жизнь. Большинство опасностей, предсказанных специалистами при обсуждении доктрины реформ в начале 90-х годов, проявились, но не так, как думали. Большие системы, сложившиеся в советское время, обладали большим запасом «прочности». И получалось, что «носители рыночных отношений» быстро доводили структуры до катастроф, а государство бьет в набат и созывает работников, солдат, врачей — помогите, братцы! Появляется Призрак, похожий на «военный коммунизм» — быстро поправит то, что разрушено и сгорело или построит новое. Природа этой устойчивости наших работников не выявлена, и ресурсы ее не определены. Это создает опасную неопределенность, поскольку исчерпание запаса прочности может быть лавинообразным, и момент его предсказать трудно.
Но в этой главе мы хотим рассмотреть общность молодых интеллигентов (конкретно «креативный класс»). Эта важная группа, и для всего общества надо понять, каковы их траектории, ценности, их солидарности и связи. Весной 1991 г. Д. В. Драгунский и В. Л. Цымбурский объяснили политику: «Демократия требует наличия демоса — просвещенного, зажиточного, достаточно широкого “среднего слоя”, способного при волеизъявлении руководствоваться не инстинктами, а взвешенными интересами. Если же такого слоя нет, а есть масса, … одурманенная смесью советских идеологем с инстинктивными страхами и вспышками агрессивности, — говорить надо не о демосе, а о толпе, охлосе… Надо сдерживать охлос, не позволять ему раздавить тонкий слой демоса и вместе с тем из охлоса посредством разумной экономической и культурной политики воспитывать демос» [450][83].
Сразу же была поставлена задача изменить тип государства — так, чтобы оно изжило свой патерналистский характер и перестало считать все население народом. Это быстрый распад прежнего народа. Новые общности развивают риски (и даже угрозы)[84].
Д. Драгунский объяснял: «Мы веками проникались уникальной философией единой отеческой власти. Эта философия тем более жизнеспособна, что она является не только официальной государственной доктриной, но и внутренним состоянием большинства. Эта философия отвечает наиболее простым, ясным, безо всякой интеллектуальной натуги воспринимаемым представлениям — семейным. Наше государственно-правовое сознание пронизано семейными метафорами — от “царя-батюшки” до “братской семьи советских народов”… Только появление суверенного, власть имущего класса свободных собственников устранит противоречие между “законной” и “настоящей” властью. Законная власть будет наконец реализована, а реальная — узаконена. Впоследствии на этой основе выработается новая философия власти, которая изживет традицию отеческого управления» [451].
С новой философией 1992 г. большое число научных работников осталось без работы. Их ситуация по сравнению с другими секторами экономики оказалась наиболее тяжелой. По данным Московской биржи труда, потребность в ученых составила в тот год лишь 1,3 % от числа уволенных. Почти 100 претендентов на одну вакансию. Летом 1993 г. уход научных сотрудников в отпуск без содержания принял массовый характер. В ядерном центре Арзамас-16 зарплата сотрудников составила 5 тыс. руб. (в среднем в науке получали 14 тыс., а в банковском деле — 70 тыс.).
Эта культурная травма создала распад между «жесткой» рациональной наукой и гуманитарными системами ценности. Академик В. А. Легасов, изучавший причины Чернобыльской катастрофы и указывавший на ее прямую связь с дестабилизацией «культурного ядра» общества в ходе начавшейся перестройки, писал: «Та техника, которой наш народ гордится, которая финишировала полетом Гагарина, была создана людьми, стоявшими на плечах Толстого и Достоевского… Они выражали свою мораль в технике. Относились к создаваемой и эксплуатируемой технике так, как их учили относиться ко всему в жизни Пушкин, Толстой, Чехов» [47]. Эйнштейн говорил: «Достоевский дает мне больше, чем любой научный мыслитель, больше, чем Гаусс!»[85]
Вот данные статистики общности научных исследователей:
Рис. 6. Численность научных работников (исследователей), ведущих исследования и разработки, в РСФСР и РФ, тыс.
«Многократное снижение объемов государственного финансирования фундаментальной науки, низкая и нерегулярная зарплата ученых, отсутствие средств на эксперименты, ухудшение приборного обеспечения, отток квалифицированных кадров, уменьшение притока молодежи в науку, снижение уровня социальной защищенности ученых — все это отражает влияние современного состояния экономики и общества в целом на российскую науку. Мы утратили некоторые важнейшие компоненты научно-технического потенциала, нарушились кооперационные связи, были сданы позиции на международном рынке высоких технологий. Критического уровня достигло состояние приборной базы российской науки» [445].
Ученые РАН представили очевидную картину: «Негативную роль для науки, особенно прикладной, сыграла перестройка системы управления. В результате ликвидации и реорганизации ряда министерств и ведомств многие научные организации потеряли государственную поддержку и остались один на один с современным диким рынком. В итоге — стремительная потеря Россией ведущей роли даже на тех направлениях, где она традиционно занимала лидирующее положение.
По сравнению с доперестроечными временами финансирование российской науки сократилось в 10, а по некоторым направлениям — в 30 раз. Если в 1991 году ассигнования на науку составляли 1,3 % валового внутреннего продукта, то в 1998 году только 0,41 %, тогда как для нормального функционирования минимальный процент финансирования науки не должен опускаться ниже 2 % ВВП» [445].
Уже в 1994 г. надежды на фонды иссякли. Опрос научных работников показал, что 2/3 респондентов выразили негативное отношение к зарубежной помощи российской науке. 32,2 % ответили: «Она больше выгодна Западу, чем нам», 22,3 % — «Она является замаскированной формой эксплуатации России»; 13,9 % — «Сам факт такой помощи постыден и унизителен» [438]