жным фактором краха государства. Созданный 33 года назад провал в рациональном мышлении общества оказался незакрытым. В результате постоянных повторений к понятию «преступные приказы» все так привыкли, что стали воспринимать его как обозначение целостной и почти очевидной сущности. Сказал эти магические слова, и ситуация сразу становится ясной, нет необходимости ее исследовать, выявлять разные связи и отношения, из которых она соткана, встраивать ее в контекст. Это состояние невежества для множества молодежи.
Таким образом, военных задвинули в «социальную полутень», резко снизив уровень «общественного признания», выражаемого идеологизированными СМИ господствующего меньшинства. Во время перестройки серию тяжелых ударов нанесли по армии, обвинив «советскую военщину» в «преступном» подавлении массовых беспорядков и вспышек насилия на периферии СССР. Как сказано в одном обзоре, «военнослужащие объявлялись чуть ли не главными виновниками негативных событий, их социальных последствий. Так было в Нагорном Карабахе, Прибалтике, Тбилиси, Баку, Приднестровье, в Москве в августе 91-го, в октябре 93-го» [158]. Была проведена целая кампания по подрыву авторитета и самосознания армии и правоохранительных органов СССР.
Важной вехой стали упомянутые события в Тбилиси 9 апреля 1989 года, их последующее расследование комиссией депутатов Верховного Совета СССР под председательством А. А. Собчака и обсуждение его доклада на I съезде народных депутатов. Была сформулирована целая концепция преступных приказов и преступных действий военнослужащих, которые выполняют эти приказы. В результате такой психологической обработки армия как важнейший политический институт стала аполитичной: «По данным опросов, на 1 августа 1993 года только 3 % российских офицеров считали себя приверженцами какой-либо из существующих партий».
Армия стала «безопасной» для нового режима, но одновременно утратила и волю защитника Отечества. Начался отток из армии офицеров — признак распада профессиональной общности. Вот масштабы этого процесса на исходе перестройки:
Перестройка вызвала эрозию ценностной основы военной службы, а реформа 90-х годов углубила деградацию. С. С. Соловьев, социолог Главного управления воспитательной работы Министерства обороны РФ, пишет в 1996 г.: «Эволюция [шкалы ценностей] происходит в первую очередь за счет уменьшения значимости патриотических и коллективистских установок. В частности, осознание своей причастности к защите Отечества в настоящее время воспринимается скорее как громкая фраза… Как личностно значимую ценность ее сейчас отмечают около 17 % курсантов, 25 % офицеров и прапорщиков и 8 % солдат и сержантов» [157].
Несмотря на это, автор, оценивая состояние других институтов государства, считает, что «Вооруженные силы оказались сегодня едва ли не единственным элементом политической структуры страны, сохранившим устойчивость во всех звеньях». Но источником массовой информации оставался «доклад Собчака». Видные обществоведы участвовали непосредственно и в политических действиях — читайте книгу генерал-майора КГБ В. С. Широнина [156]. Никуда не делись ни философия развала, ни сами философы. Леонид Баткин, один из «прорабов» перестройки, сказал перед ликвидацией СССР, напоминая своим соратникам: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?..» [204]. Был выброшен лозунг о «России делимой».
Идея разрушения СССР открылась и стала официальной, перестройка сделала свое дело. А. С. Ципко даже оценил ее результаты: «Борьба с советской системой, с советским наследством — по крайней мере в той форме, в какой она у нас велась, — привела к разрушению первичных условий жизни миллионов людей, к моральной и физической деградации значительной части нашего переходного общества» [122].
Ни в Японии, ни в Китае или Испании в ходе реформы не ставилось целью сломать все жизнеустройство, сменить «тип цивилизации», попросту уничтожить страну как «империю зла». А в СССР, а потом в РФ была поставлена именно такая задача. Сегодня мы пожинаем плоды этого разрушения. И ни в одной стране, из успешно проведших реформу, не нашлось небольшой, но влиятельной социальной группы у власти, которая бы ненавидела свою страну, ее народ и ее культуру. А в России такая прослойка нашлась, и она взялась выполнить убийственный проект[103].
Мои бывшие друзья и собеседники возмущенно воздели руки: как же можно такое говорить, среди бела дня, в центре Москвы! Однако насчет ненависти к России и ее культуре спорить не приходится. Я предложил вспомнить весь поток публикаций 1989–1992 гг. в журналах «Огонек», «Столица» и им подобных, а также в таких серьезных академических изданиях, как журнал «Вопросы философии». Назвал авторов. Все эти тексты имелись, они поддавались строгому научному анализу (такой анализ велся). Что же тут возмущаться, факт налицо: была изложена развитая, продуманная, изложенная видными деятелями философия ненависти к России, характеру ее народа, его способу трудиться, его быту и привычкам.
Интересно, что года через три после событий 1991-го попал я на семинар идеологов перестройки среднего ранга (на прекрасном корабле в круизе по Волге). Попал, возможно, по ошибке — организаторы спутали меня с моим родственником, философом. Я сделал доклад и по ходу дела зачитывал высказывания присутствовавших там деятелей. Это вызвало страшное возмущение. Когда вслух повторяют твои же собственные слова, уже считается оскорблением. Значит, сами они понимают, что наговорили и наделали безобразных вещей, неприличных. Я тогда сказал: зря кипятитесь, все ваши философские рассуждения о России уже собраны в большую базу данных и изучаются научными методами. Это почему-то их страшно взволновало. Актер Зиновий Гердт даже подходил к моему знакомому и спрашивал, правда ли, что у Кара-Мурзы есть такая база данных. Прямо как дети.
Во время перестройки возник поток литературы и передач, снимающих абсолютный отрицательный смысл предательства. Даже в государственных издательствах, на государственном телевидении и др. Предательство, мол, относительно: власовцы были, конечно, изменниками — но заодно они боролись со сталинизмом. Почему же это не принять и не оправдать, если та война была «столкновением двух мусорных ветров» (слова Е. А. Евтушенко)? Почему нет, если «наше дело было неправое» (В. С. Гроссман)?
В 1990-е годы даже государственные институты приняли участие в этой кампании. Достаточно упомянуть реабилитацию группенфюрера (генерал-лейтенанта) СС фон Паннвица, который командовал карательной дивизией в Белоруссии, был осужден за военные преступления и казнен в 1947 г. Мало того, что его реабилитировали как невинную жертву политических репрессий, ему и его соратникам поставили «скромный памятник» в Москве. Уже после избрания президентом В. В. Путина пришлось принимать беспрецедентное постановление об «отмене реабилитации» (а памятник снести не решились) [309].
Одним из важных типов отхода к невежеству, имевшим тяжелые последствия, стал за последние два десятилетия сдвиг интеллигенции к мифотворчеству, причем исключительно агрессивному — мифотворчеству отрицания и даже очернения прошлого. Это само по себе есть признак и фактор углубления кризиса мышления, признак подавленного состояния интеллигенции. Ницше подметил: «Мало страдаешь от неисполнимых желаний, когда приучаешь свое воображение чернить прошлое» [159, с. 465].
Возник популярный жанр предательской литературы. В. О. Богомолов — писатель, участник Великой Отечественной войны, писал в 1995 г: «Очернение с целью “изничтожения проклятого тоталитарного прошлого” Отечественной войны и десятков миллионов ее живых и мертвых участников как явление отчетливо обозначилось еще в 1992 году. Люди, пришедшие перед тем к власти, убежденные в необходимости вместе с семью десятилетиями истории Советского Союза опрокинуть в выгребную яму и величайшую в многовековой жизни России трагедию — Отечественную войну, стали открыто инициировать, спонсировать и финансировать фальсификацию событий и очернение не только сталинского режима, системы и ее руководящих функционеров, но и рядовых участников войны — солдат, сержантов и офицеров.
Тогда меня особенно впечатлили выпущенные государственным издательством “Русская книга” два “документальных” сборника, содержащие откровенные передержки, фальсификацию и прямые подлоги. В прошлом году в этом издательстве у меня выходил однотомник, я общался там с людьми, и они мне подтвердили, что выпуск обеих клеветнических книг считался “правительственным заданием”, для них были выделены лучшая бумага и лучший переплетный материал, и курировал эти издания один из трех наиболее близких в то время к Б. Н. Ельцину высокопоставленных функционеров.
Еще в начале 1993 года мне стало известно, что издание в России книг перебежчика В. Б. Резуна (“Суворова”) также инициируется и частично спонсируется (выделение бумаги по низким ценам) “сверху”. Примечательно, что решительная критика и разоблачение этих фальшивок исходили от иностранных исследователей; на Западе появились десятки статей, затем уличение В. Резуна во лжи, передержках и подлогах продолжилось и в книгах, опубликованных за рубежом, у нас же все ограничилось несколькими статьями, и когда два года назад я спросил одного полковника, доктора исторических наук, почему бы российским ученым не издать сборник материалов, опровергающих пасквильные утверждения В. Резуна, он мне сказал: “Такой книги у нас не будет. Неужели вы не понимаете, что за изданием книг Суворова стоит правящий режим, что это насаждение нужной находящимся у власти идеологии?”
Как мне удалось установить, заявление этого человека соответствовало истине, и хотя проведенные экспертизы (компьютерный лингвистический анализ) засвидетельствовали, что у книг В. Резуна “разные группы авторов” и основное назначение этих изданий — переложить ответственность за гитлеровскую агрессию в июне 1941 года на Советский Союз и внедрить в сознание молодежи виновность СССР и прежде всего русских в развязывании войны, унесшей жизни двадцати семи миллионов только наших соотечественников, эти клеветнические публикации по-прежнему поддерживаются находящимися у власти в определенных политико-идеологических целях» [293].