все тоталитарные устои, а тем более для того, чтобы обеспечить стране стабильный прогресс. … Развивая и углубляя перемены, начатые во времена хрущевской оттепели, Горбачев нанес смертельный удар советскому тоталитаризму» [223].
Это — не философия. Но многим понравилось.
Вот известные два философа — В. Ж. Келле окончил МГУ в 1944 г., доктор философских наук, профессор; М. Я. Ковальзон окончил философский факультет Московского института истории, философии и литературы (МИФЛИ), доктор философских наук. Авторы известного учебника «Исторический материализм».
Они выпустили несколько изданий учебника, но перестройка прервала этот труд. Истмат, который зазубрила советская интеллигенция, выставив «неправильному» советскому строю плохую оценку, идейно подготовил перестройку.
Сами В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзон замечательно подвели итоги своей деятельности в большой статье в журнале «Вопросы философии» (1990). Они отказывались от советского строя: «Строй, который преподносился официальной идеологией как воплощение идеалов социализма, на поверку оказался отчужденной от народа и подавляющей личность авторитарно-бюрократической системой… Идейным основанием этой системы был догматизированный марксизм-ленинизм» [78][110].
Они покритиковали философов: «Скованность мысли, догматизм, внутренняя цензура снижали творческий потенциал талантливых ученых и были одновременно питательной средой для выдвижения серости и посредственности». Также указали, что научные истины всегда парадоксальны: «Поверхностные, основанные на здравом смысле высказывания обладают немалой притягательной силой, ибо создают видимость соответствия непосредственной действительности, реальным интересам сегодняшней практики. Научные же истины всегда парадоксальны, если к ним подходить с меркой повседневного опыта. Особенно опасны так называемые “рациональные доводы”, исходящие из такого опыта, скажем попытки обосновать хозяйственное использование Байкала, поворот на юг северных рек, строительство огромных ирригационных систем и т. п.».
Эти два видных деятеля обществоведения и активные производители «догматизированного марксизма» были вынуждены заявить, что «на поверку» советский строй оказался не тем, что они писали. Печальное зрелище. Это признание значит, что их «наука» не располагала существенными средствами для познания реальных общественных процессов. Ведь если бы они были исследователями, которые, для виду подчиняясь «системе», в то же время изучали нашу действительность эффективными методами, то в 1990 г. они вынули бы из ящика стола и опубликовали свои откровения.
М. Я. Ковальзон выступал в большом «круглом столе» и так сказал: «Как и почему у нас сложилось неправовое государство? Что нужно сделать, чтобы у нас утвердилось право, свобода, демократия?.. Как бы исчезает тот факт, что право по сути есть юридическое выражение отношений собственности, возникающее там, тогда и постольку, где существуют и соотносятся не просто различные, а именно частные собственники. С этим связан и второй существенный момент. Только в обществах, основанных на частной собственности, с необходимостью, порождающей социальное неравенство, появляется такая система норм общественного поведения, которая может сохранять свою действенность лишь при наличии силы государства» [120].
Тогда же известный философ В. М. Межуев убеждал: «Какое же общество действительно нуждается в правовой демократии и способно ее защитить и сохранить? Я думаю, только то, которое состоит из собственников, независимо от того, чем они владеют: средствами производства, денежным капиталом или только своей рабочей силой. … Иными словами, это общество приватных интересов и дел, где каждому что-то принадлежит и каждый имеет право на собственное дело. По существу, это и есть гражданское общество, в котором люди связаны между собой как независимые друг от друга индивиды — самостоятельные собственники и хозяева своего частного дела» [222].
При этом В. М. Межуев не замечает, что он восхваляет как раз не демократию, а технократию, то, что либералы называют «государством принятия решений», в котором эксперты и бюрократы оттеснили от политики не только массы граждан, но даже и их представителей. Он говорит: «Другой стороной той же правовой демократии является профессионализация политической деятельности. Все формы бюрократической и тоталитарной власти преодолеваются не отрицанием власти и не ее превращением во всеобщее дело всех, а культурой власти, которая, как и любое культурное дело, может осуществляться только профессионалами» [222].
Это и есть доктрина ликвидации представительной демократии с передачей всей власти профессионалам-администраторам. Такие вещи на Западе стесняются говорить самые реакционные противники демократии.
Вот интересный фрагмент из статьи В. М. Межуева «Национальная культура и современная цивилизация»: «Согласование нашей культурной традиции с тем цивилизационным путем развития общества, на который мы все-таки должны вступить, но пока еще никак вступить не можем, и есть, видимо, та главная проблема, которая сегодня встала перед нами в своем полном объеме и во всей своей сложности… Вхождение в современную цивилизацию остается для нас пока еще только историческим вызовом, ждущим своего ответа…
Современная цивилизация опирается на традиции, идущие, как известно, от европейской средневековой “бюргерской” (городской) культуры с ее цеховой автономией ремесел, торговли, финансов, образования, науки, постепенно отделившейся от традиционной культуры земледельческих обществ с их натуральным хозяйством, патриархальным образом жизни, государственным патернализмом и обособленной духовной жизнью господствующих слоев общества… Что же касается истории нашей страны, то преобладающее значение здесь имели традиции деревенской, крестьянской общинно-патриархальной жизни в сочетании с традициями жизни родовой и земельной аристократии (дворяне и помещики)…
Становление современной — торгово-промышленной, городской — цивилизации от ее первых шагов и до нашего времени происходило не только в контакте, но и в определенном конфликте с традиционной культурой земледельческого общества — культурой преимущественно крестьянской, или народной» [231, с. 260–262, 264].
Примерно такую же проблему развивал философ А. И. Ракитов (советник Ельцина, директор одного из аналитических центров при Президенте). Он был почти счастлив: «Самая большая, самая жестокая империя в истории человечества распадается… Надо говорить не об отсутствии цивилизации, не о бесправии, не об отсутствии правосознания, не о незаконности репрессивного механизма во времена Грозного, Петра, Николая I или Сталина, но о том, что сами законы были репрессивными, что конституции были античеловечными, что нормы, эталоны, правила и стандарты деятельности фундаментально отличались от своих аналогов в других современных европейских цивилизациях» [126].
Неужели интеллигенция уверена, что по сравнению с Европой Россия была чуть ли не людоедской страной, где кровь лилась рекой? И это убеждение — символ веры, его не поколебать никакими разумными доводами. Если А. И. Ракитову сказать, что за 37 лет царствования Грозного было казнено около 3–4 тысяч человек — гораздо меньше, чем за одну только ночь в Париже тех же лет (называют 12 тыс.), его убеждение нисколько не поколеблется. Нисколько не смутится он, если напомнить, что в тот же период в Нидерландах было казнено около 100 тысяч человек, — но не может отказаться от убеждения в том, что Россия — изначальная «империя зла».
Мы читаем статью в «Вопросах философии» и поражаемся, что в картине мира этот философ видит только черные дыры — от Грозного до Сталина — и что вся российская цивилизация была античеловечной. Что это за такая философия? Как можно было публиковать в таком состоянии?
Такие всплески ненависти вдруг бывали без всякой причины. Он пишет почти добрую статью «Философская азбука бизнеса» и добавляет, что «ужасы первоначального накопления капитала и бесчеловечной эксплуатации на английских мануфактурах XVIII — первой половины XIX века описаны Марксом». И далее пишет (еще в самом начале 1991 г.): «Первоначальное накопление капитала — действительно жестокий процесс. Но эта жестокость того же рода, как жестокость скальпеля, разрезающего живую ткань, чтобы вырезать гнойник и освободить плоть от страданий. Однако жестокость “первоначального накопления” ни в какое сравнение не идет с циничным надругательством над людьми и обществом эпохи окончательного разграбления, длящегося в нашей стране вот уже 70 лет» [233].
А. И. Ракитов признавал, что удар в реформе направлен именно против основ русской культуры как генотипа всей цивилизации России: «Трансформация российского рынка, основанного на низких технологиях, вялотекущих экономических процессов… в рынок современного капитализма требовала новой цивилизации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры…
Было бы очень просто, если бы переход к этой цивилизации и этому рынку осуществлялся в чистом поле. Ведь переход от нецивилизованного общества к цивилизованному куда проще, чем смена цивилизаций. Последнее требует иного менталитета, иного права, иного поведения, требует замены деспотизма демократией, раба — свободным производителем и предпринимателем, биологического индивида — индивидом социальным и правовым, т. е. личностью. Подобные радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, глубинных трансформаций в ядре культуры» [126].
Вот другой опасный подкоп — под государство в сфере права и законов. То, как трактовалось это понятие в гуманитарной и философской элите в начале реформ, было несовместимо с логикой и здравым смыслом. Философы утверждали «самозаконность человеческого поведения»! Отрицалась сама возможность общества и государства ограничивать поведение индивида общими правовыми нормами. На круглом столе 1990 г. в «Вопросах философии»