— Не кисни, Юлька. Больно не будет.
Хмыкнув, лукаво подмигивает Ларин и шутливо щелкает меня по носу. Опускает дочку на пол, облачается в черное длинное пальто, превращающее его в Лондонского денди, и терпеливо ждет, пока мы с Алиской оденемся, обмотаем шарфы вокруг шей и потопаем вслед за ним.
— Вот бы сейчас на необитаемый остров… или в Архыз, на худой конец.
Произношу мечтательно, выходя на улицу из полутемного коридора, и скатываюсь по лестнице. Проскальзываю пару метров по плотно утрамбованному снегу и торможу около разлапистой голубой ели. Запрокидываю голову вверх и, как в детстве, ловлю языком снежинки.
Как будто мне пять, как будто я до сих пор верю в Деда Мороза и в новогодние чудеса и как будто самая большая проблема — это закончившиеся дома мандарины.
— Простудишься, Сладкова! — в это мгновение, пока я рассеянно разглядываю невероятное лазурное небо, Демьян отрывает меня от земли и перебрасывает через плечо. Так что перед глазами теперь не безбрежная голубая гладь, а черная ткань, прикрывающая упругую депутатскую задницу.
— Ларин!
— Что, Ларин? Заболеешь и нас с Алиской заразишь. А нам простывать нельзя. У меня предвыборная гонка на носу, у Лиски — рождественский утренник.
Демьян несет меня к стоящему у обочины автомобилю легко, словно пушинку, малышка скачет за нами вприпрыжку, и все это так естественно, что я даже не задумываюсь, как быстро я влилась в чужую жизнь и примерила на себя роль мамы.
Я машинально стряхиваю с Алискиного полушубка растаявший снег, инстинктивно ее обнимаю и грею ее ладошки своими. Она же доверчиво ко мне прижимается, поливает синью красивых глаз и едва различимо шепчет.
— Юль, ты же не бросишь нас с папой? Никогда-никогда.
Выдыхаю судорожно и прикусываю язык. Я не люблю давать обещаний, которые не смогу выполнить, но кроха смотрит на меня с такой безрассудной надеждой, что я шумно втягиваю кислород и все-таки произношу.
— Никогда-никогда.
По дороге домой Алиса засыпает. Кладет голову мне на колени, а я задумчиво перебираю ее волосы. В салоне авто тепло и уютно, пахнет хвоей от висящего на зеркале заднего вида ароматизатора, и меня даже немного укачивает. Пока Демьян полушепотом обсуждает что-то по телефону.
Голос у него красивый. Низкий, бархатный. С хрипотцой. От его интонаций по моей коже частенько бегут мурашки, хоть я и стараюсь не поддаваться проклевывающейся симпатии.
И сам он мужественный и надежный. Про таких говорят — за ним, как за каменной стеной. Я, наверное, никогда не пойму его бывшую жену, сбежавшую к горе-фотографу с якобы огромным потенциалом.
Рвано выдохнув, я прогоняю мысли о яркой, но до безобразия пустой Инессе и остаток пути провожу в комфортном молчании. Рассматриваю проносящиеся в окне многоэтажки и стараюсь не потревожить тихо сопящую у меня на коленях малышку.
Ларин тоже не хочет будить дочку, поэтому максимально осторожно вытаскивает ее из машины и несет к подъезду, прижимая к себе. Сам избавляет ее от ботиночек и верхней одежды, сам укладывает на кровать и укрывает одеялом.
Для него это, скорее всего, рутина и вошедшая в привычку мелочь. Но для меня это серьезный маркер. Демьян — хороший отец, пусть в этом и сомневается.
— Чай будешь?
Сменив свитер с джинсами на мягкий флисовый костюм, я вместе с Лариным направляюсь в кухню и принимаюсь хлопотать. Желание всех накормить — это у меня от мамы. В доме, где два вечно голодных подростка постоянно таскают что-то со стола и периодически опустошают холодильник, должно быть много еды.
Такая вот аксиома.
— Давай.
Соглашается Демьян, а я исподволь его изучаю. В серых свободных штанах, болтающихся на бедрах, в широкой белой футболке он совсем не похож на политика, которого все привыкли видеть. Его движения плавные и тягучие, поза расслабленная, кажется, даже черты лица стали мягче.
Заварив молочный улун, я разливаю его в две кружки и никак не могу избавиться от вопросов, вертящихся на языке. Набираюсь смелости и все-таки озвучиваю то, что не дает покоя.
— Скажи, вот как можно отказаться от собственного ребенка?
— Как показала практика, очень и очень легко, Юль.
Чашка жалобно звякает о блюдце, потому что мои пальцы дрожат, зато у Ларина не дергается ни один мускул. Вероятно, он все это давно пережил и перемолол, а вот я никак не могу смириться с вызывающим протест поступком молодой красивой женщины.
— Неужели даже не звонит поинтересоваться, как дела у ее дочери?
— Нет, — криво ухмыляется Демьян и подтаскивает меня к себе, приобнимая за плечи. — Ты дрожишь.
Замолкаем. Притиснутая к груди Ларина, я слышу, как лихорадочно тарабанит его сердце, каким бы невозмутимым он не выглядел. Фиксирую, как ходит вверх-вниз его острый кадык. Замечаю горечь разочарования на самом дне изумрудно-зеленых глаз.
И не справляюсь с эмоциями, которые меня топят.
— Это неправильно.
— Я знаю. Но ей так было удобнее. Сбагрить Алиску на меня и отправиться покорять мировые подиумы.
Холодно роняет Демьян, а мне отчаянно хочется его утешить. И я подчиняюсь этому непреодолимому зову. Осторожно веду ладонью по его щеке и замираю.
Ток мчится по венам. Наши лица слишком близко. Мы слишком близко.
Глава 9.1
Демьян
— Когда-нибудь она пожалеет, что пропустила лучшие годы дочери.
Уверенно высекает Сладкова, а я не могу оторвать взгляда от ее глаз. Два голубых кристалла в обрамлении угольно-черных пушистых ресниц завораживают и гипнотизируют. Проникают в самую душу и неожиданно дарят покой.
Руки у Юли тоже чудесные. Мягкие и нежные, они порхают по коже, рисуют какие-то узоры, ласкают. А еще они пахнут цитрусом, потому что пару минут назад девушка чистила мандарины. Оранжевые сочные дольки лежат на блюдце, а я гулко сглатываю, потому что в ноздри забивается запах Юлькиных свежих духов.
— Это все не имеет значения. Мы с Алиской научились жить без нее.
Самую малость лукавлю. Конечно, храню остатки обиды в далеком пыльном ящике, ведь с развода прошло не так много времени, но не хочу портить момент.
Сладкова сейчас такая красивая, домашняя, трогательная, что хочется поставить происходящее на паузу и пригласить художника, чтобы он нарисовал ее портрет.
— Все же малышке нужна мама…
— Нужна.
Киваю, соглашаясь, а сам засматриваюсь на Юлькин приоткрытый рот. Наклоняюсь вперед, сокращая расстояние между нами до считанных миллиметров, чувствую ее горячее дыхание на своих губах и готовлюсь совершить самую большую ошибку.
Поцеловать Сладкову так, чтобы все ее тело покрыли мурашки.
— Демьян, ты чего?
Испуганно шелестит Юля, хватая меня запястья, а я ничего произнести не успеваю, потому что в коридоре слышится топот маленьких ножек. И, спустя пару секунд, на пороге появляется сонная растрепанная Алиска в зеленой пижаме с белыми звездами.
Она по очереди изучает нас со Сладковой, широко зевает и спрашивает, наклонив голову набок.
— Что вы здесь делаете?
— Чай пьем. Хочешь?
Дрожащим голосом выдает Юля и ненароком поправляет съехавший вниз край кофты, оголивший изящное плечо. Я же едва сдерживаю рвущийся наружу смешок и поднимаюсь, чтобы достать третью кружку и налить туда заварки под звонкое детское «хочу».
— Юль, а нам к пятнице надо сдать рисунок новогодний. Поможешь?
— Конечно.
Устроившись у Сладковой на коленях, моя дочь пьет чай и ест мандарины. Без каких-либо усилий перетягивает все ее внимание на себя и светится от счастья. А я невольно гоняю на повторе сказанные Юлькой слова.
Малышке нужна мать. Нужна…
— Поздно уже. Пойдем спать.
Заметив, как Алиска сцеживает зевок в кулак, моя фиктивная невеста убирает ей за ухо выбившуюся прядь и встает вместе с Алиской. Окидывает взглядом неубранный стол, получает мое твердое «я все уберу» и отправляется в дочкину спальню.
Ее вкрадчивые шаги вскоре затихают, с негромким щелчком захлопывается дверь, а я еще долго изучаю свои пальцы и хмурюсь. Поднимаюсь неторопливо, полностью распрощавшись с магией ушедшего момента, и медленно складываю посуду в посудомойку.
К девчонкам не заглядываю. Не желаю их будить. Неуклюже расстилаю постель и раздеваюсь, падая на темно-синие шелковые простыне. Пытаюсь узреть что-то на потолке, а в мозгу пульсирует одна-единственная мысль.
Нельзя трогать Сладкову.
Алиса слишком сильно к ней привязалась. И, если я оттолкну Юлю своим поведением, я разобью сердце дочери.
Глава 9.2
— Доброе утро.
Сплю некрепко и то и дело выпутываюсь из объятий Морфея, чтобы убедиться, что за окном еще темно. Встаю задолго до будильника — на часах всего шесть утра, и шлепаю босыми ногами на кухню, где уже вовсю хозяйничает Сладкова.
С волосами, собранными в пучок, в теплой пижаме, она сосредоточенно склоняется над кастрюлей, в которой варится манная каша, и не оборачивается. А мне до дрожи в конечностях хочется, чтобы обернулась и взяла под прицел своих небесно-голубых глаз.
— Доброе утро, Демьян.
Роняет тихо, на выдохе и методично помешивает белую массу, чтобы в ней не было комочков. А я опускаю взгляд в пол и отчего-то зависаю на ее маленьких аккуратных ступнях. И щиколотки у нее тоненькие, изящные. Залипательные.
Фетиш какой-то. Дурные думки, неправильные.
— Как спалось?
Пытаюсь отвлечься, переключая внимание на магнитики на холодильнике, и прочесываю шевелюру пятерней. Неловкость испытываю, как сопливый подросток, и рассеянно перекатываюсь с пятки на носок и обратно.
— Нормально.
Не отрываясь от плиты, Юля бросает через плечо, а я понимаю — лукавит. Нет-нет, сонно зевает. Да и делает все медленнее, чем обычно.
— Давай помогу.
Решив чем-то занять руки, шагаю ближе к Сладковой, а она в этот момент выключает печку и разворачивается, едва не утыкаясь носом мне в грудь. Застывает. Вспыхивает мгновенно, как маков цвет, и смешно покусывает нижнюю губу.