Я не понимала, что он делает, даже когда он зажег спичку. Затем он бросил ее на пропитанную спиртом ткань, и от внезапной вспышки я подпрыгнула на месте.
– Прости, – извинился он. – Вот теперь все… Так вот, я не соглашался с особой разновидностью веры своего отца. Однако почти за четыреста лет со своего рождения я не увидел ничего, что заставило бы меня усомниться в том, что Бог существует в той или иной форме. Даже отражение в зеркале.
Я сделала вид, что рассматриваю повязку, чтобы скрыть свое удивление тем, какой оборот принял наш разговор. Уж упоминания религии я никак не ожидала. Моя жизнь почти никак не соотносилась с верой. Чарли считал себя лютеранином, потому что этой веры придерживались его родители, однако по воскресеньям он молился у реки с удочкой в руке. Рене время от времени принималась ходить в церковь, однако, как и в случае с ее недолгими увлечениями теннисом, гончарным делом, йогой и французским, бросала это дело к тому времени, когда я узнавала о ее очередной прихоти.
– Уверен, это звучит диковато, особенно из уст вампира. – Он широко улыбнулся, зная, что вольное обращение с этим словом неизменно повергает меня в шок. – Однако я надеюсь, что в этой жизни все же есть цель даже для нас. Хотя, признаться, она весьма далека, – продолжил он непринужденным тоном. – По общему мнению, мы все-таки прокляты, несмотря ни на что. Но я надеюсь, пусть это и глупо, что нам все-таки воздастся за наши старания.
– Я вовсе не думаю, что это глупо, – пробормотала я. Я не могла себе представить никого, включая божество, на кого бы Карлайл не произвел впечатления. К тому же единственный рай, который пришелся бы мне по душе, должен включать в себя Эдварда. – И другие, по-моему, тоже так не подумают.
– На самом деле ты первая, кто со мной соглашается.
– А остальные не разделяют ваших взглядов? – изумленно спросила я, думая лишь об одном из них.
Карлайл снова угадал ход моих мыслей.
– Эдвард согласен со мной, но не во всем. Бог и рай существуют… и ад тоже. Но он не верит в то, что нам суждена жизнь после смерти, – очень тихо произнес Карлайл. Он посмотрел в темноту, открывавшуюся в большом окне над раковиной. – Понимаешь, он считает, что мы утратили свои души.
Я тут же вспомнила слова Эдварда, сказанные днем: если только не хочешь умереть – или как там у нас это бывает. В голове у меня словно вспыхнула лампочка.
– Так вот в чем проблема, да? – предположила я. – Поэтому он так ведет себя со мной?
Карлайл медленно произнес:
– Я смотрю на своего… сына. Вижу его силу, благородство, исходящий от него свет – и все это лишь подпитывает мою надежду и веру. Как может быть не дано большего такому, как Эдвард?
Я горячо закивала в знак согласия.
– Но если бы я верил так же, как он… – Он посмотрел на меня бездонными глазами. – Если бы ты верила, как верит он. Смогла бы ты забрать его душу?
То, как он поставил вопрос, сбивало меня с толку: я не знала, что ответить. Спроси он меня, рискнула бы я своей душой ради Эдварда, ответ лежал бы на поверхности. Но рискнула бы я душой Эдварда? Я с несчастным видом поморщилась. Это неравноценный обмен.
– Ты видишь проблему.
Я покачала головой, чувствуя, что мой подбородок упрямо вздернулся вверх.
– Это мой выбор, – с нажимом произнесла я.
– И его тоже. – Он поднял руку, заметив, что я собираюсь возразить. – Если он решится сделать это с тобой.
– Не он один может это сделать. – Я с любопытством посмотрела на Карлайла.
Он рассмеялся, внезапно разрядив обстановку.
– О нет! Об этом тебе с ним придется договариваться. – Но он тут же вздохнул. – Это единственное, в чем я никогда не буду уверен. Мне кажется, что в большинстве ситуаций, с которыми мне приходилось сталкиваться, я поступал наилучшим образом. Но было ли правильным обречь на эту жизнь других? На этот вопрос у меня нет ответа.
Я ничего не сказала. Лишь представила себе, как сложилась бы моя жизнь, если бы Карлайл подавил искушение скрасить свое одинокое существование… и содрогнулась.
– Это мать Эдварда заставила меня решиться, – почти прошептал Карлайл, невидящим взором глядя в темные окна.
– Его мать?
Всякий раз, когда я спрашивала Эдварда о его родителях, он лишь отвечал, что они давно умерли и он плохо их помнит. Я поняла, что воспоминания Карлайла, несмотря на недолгий контакт с ними, куда ярче.
– Да. Ее звали Элизабет, Элизабет Мейсен. Его отец, Эдвард-старший, так и не пришел в сознание в больнице. Он умер во время первой волны эпидемии гриппа. Но Элизабет оставалась в сознании почти до самого конца. Эдвард очень на нее похож: волосы у нее были того же бронзового оттенка, и глаза такие же зеленые.
– У него были зеленые глаза? – пробормотала я, пытаясь их себе представить.
– Да… – Взгляд коричневато-желтых глаз Карлайла блуждал где-то далеко. – Элизабет с фанатичным упорством боролась за сына. Она лишила себя возможности выжить, пытаясь выходить его. Я ожидал, что он умрет первым, его состояние было куда тяжелее. Когда пришел ее черед, все случилось очень быстро. Это произошло сразу после заката, я приехал, чтобы сменить врачей, работавших весь день. Притворяться тогда стало трудно – навалилось столько работы, а отдых мне не требовался. Как же мне не хотелось возвращаться домой и прятаться в темноте, делая вид, что я сплю, когда вокруг умирало так много людей!
Сначала я отправился взглянуть на Элизабет и ее сына. Я привязался к ним, что всегда опасно, учитывая хрупкую человеческую природу. Я сразу заметил, что ей стало хуже. Температура у нее резко подскочила, и она слишком ослабла, чтобы бороться с болезнью. Однако она не выглядела слабой, когда пронзительно взглянула на меня, лежа на койке.
– «Спасите его!» – приказала она мне хриплым шепотом, который только и смогла из себя выдавить. «Я сделаю все, что в моих силах», – пообещал я ей, взяв ее за руку. Температура у нее так поднялась, что она, наверное, и не почувствовала, как неестественно холодна моя рука. Теперь ей все казалось холодным. «Вы должны это сделать, – не унималась она, сжав мою руку с такой силой, что я подумал: возможно, она и выкарабкается. Взгляд у нее был тяжелый, как камень, и холодный, как изумруд. – Вы должны сделать все, что в ваших силах. То, в чем бессильны другие, вы должны сделать для моего Эдварда». Эти слова напугали меня. Она так пронзительно смотрела на меня, что я на секунду поверил в то, что ей известна моя тайна. Потом у нее началась лихорадка, и она так и не пришла в сознание. Она умерла через час после своей последней просьбы.
Я многие десятки лет раздумывал, не обзавестись ли мне спутником. Просто созданием, которое знало бы, кто я на самом деле, а не кем притворяюсь. Но я никогда не смог бы оправдать себя, сделав с другим то, что сотворили со мной.
Эдвард угасал. Стало ясно, что ему осталось всего несколько часов. Рядом с ним лежала его мать с лицом, беспокойным даже в смерти.
Карлайл словно вновь увидел все это незамутненным даже спустя столетие внутренним взором. Я тоже ясно себе это представила: безысходность больницы, охвативший всех смертельный ужас, Эдварда, сгоравшего в лихорадке, жизнь, утекавшую из него с каждой секундой… Я снова содрогнулась и с трудом выбросила страшную картину из головы.
– Слова Элизабет эхом отдавались у меня в голове. Как она догадалась, на что я был способен? Неужели кто-то мог желать такого своему сыну? Я посмотрел на Эдварда. Несмотря на тяжелую болезнь, он оставался прекрасным. В его лице было что-то чистое и одухотворенное. Я бы хотел, чтобы у моего сына было такое лицо.
После стольких лет нерешительности я последовал внезапному порыву. Сначала я отвез в морг его мать, а потом вернулся за ним. Никто не заметил, что он еще дышал. Не хватало рук, не хватало глаз, чтобы уследить и за половиной больных. В морге никого не было – по крайней мере, живых. Я вынес его через заднюю дверь, а потом по крышам вместе с ним пробрался к себе домой.
Я не знал точно, что надо делать. Я вспомнил о ранах, которые много веков назад сам получил в Лондоне. Потом я из-за этого мучился. Это оказалось больнее и мучительнее, чем требовалось. Однако я ни о чем не жалел. Я никогда не жалел о том, что спас Эдварда. – Он покачал головой, возвращаясь в сегодняшний день, и улыбнулся мне. – Полагаю, мне надо отвезти тебя домой.
– Я ее отвезу, – произнес Эдвард. Он шел через погруженную в полумрак гостиную, шагая медленнее обычного. Лицо у него было спокойное и непроницаемое, но в глазах угадывалось что-то такое, что он изо всех сил пытался скрыть. У меня тоскливо засосало под ложечкой.
– Карлайл отвезет меня, – настояла я и посмотрела на свою блузку: голубая хлопчатобумажная ткань намокла от крови и покрылась темными пятнами, на правом плече – плотная розовая корка от глазури с торта.
– Я тоже смогу, – сказал Эдвард бесстрастным тоном. – Тебе все равно нужно переодеться. От твоего вида Чарли инфаркт хватит. Пойду попрошу Элис что-нибудь тебе подыскать. – Он снова вышел через дверь кухни.
Я с тревогой посмотрела на Карлайла.
– Он очень нервничает.
– Да, – согласился Карлайл. – Сегодня вечером случилось то, чего он больше всего боялся. Ты оказалась в опасности из-за нас.
– Он в этом не виноват.
– И ты тоже.
Я отвела взгляд от его мудрых, прекрасных глаз. С этим я согласиться не могла.
Карлайл протянул мне руку и помог встать из-за стола. Я прошла за ним в большую гостиную. Эсми уже вернулась. Она мыла пол там, где я упала, – судя по запаху, используя отбеливатель.
– Эсми, давайте я помою. – Я почувствовала, как кровь снова бросилась мне в лицо.
– Я уже закончила, – улыбнулась она. – Как самочувствие?
– Нормально, – заверила я ее. – Карлайл накладывает швы быстрее всех других врачей.
Они хмыкнули.
Из задних дверей показались Элис и Эдвард. Элис бросилась ко мне, а Эдвард остановился, застыв с непроницаемым выражением на лице.