рые могилы пытаются спасти, на них рядом с номером наляпана буква Ж, — Жаров, фамилия, отмечающая какого-то представителя охраны худож. памятников320. История превращения кладбищ в парки на практике оказалась сложнее, чем это представлялось вначале руководству МКХ и Моссовета. Зачастую регистрация могил, уничтожение бесхозных захоронений и разбивка дорожек для парка происходили одновременно без всякой внутренней логики и заканчивались, в сущности, ничем. Так, историк А. В. Орешников в своем дневнике подробно описал процесс регистрации могил своих родных, который занял восемь месяцев — с начала ноября 1928 года по конец июня 1929 года:
6 апреля (24 марта). В 1 ОТг ч. поехал в Алексеевский монастырь зарегистрировать могилы отца и матери; в правлении, помещающемся в упраздненном большевиками храме (там же кино и клуб), нашел сидящего за столом мужика, потребовавшего мои документы, которых я не захватил и хотел уходить, но он сжалился надо мной и поверил, что я ношу фамилию отца, дал мне жестянку с черной жидкостью и кистью и сказал, чтобы я сам пошел и поставил на памятнике Р 896, что я и отправился делать <...>. В выданной мне квитанции говорится, что могила должна быть приведена в порядок, т. е. посажены цветы, убрана решетка к 30 мая 1929 г. За регистрацию ничего не взяли321.
Когда процесс перерегистрации могил был завершен, кладбище уже было объявлено парком, но могилы при этом оставались в полной сохранности:
18 мая (5 мая) <...> проехал на Алексеевское кладбище; впечатление на меня произвело самое ужасное: ломают крупные металлические памятники, часовни, всюду обломки кирпича, грязь. Прошел в контору, где зарегистрировал мои могилы, но там сказали, что все передано в отдел Сокольницкого благоустройства, прошел туда — никого не оказалось, просили прийти в понедельник.
20 мая (7 мая). После занятий проехал на Красносельскую улицу в отдел Сокольницкого благоустройства, где сказал, что к 1 июня не успею привести в должный вид могилу, на что мне ответили, что можно запоздать, так как теперь с кладбища уносят металлические части. После службы ездил на Алексеевское кладбище, сговорился с артелью обложить могилу отца и матери дерном, убрать камни из-под решетки, которая будет снята, за 8 р.
29 июня (16 июня). В 12-м часу поехал на Алексеевское кладбище, теперь переименованное в Алексеевский парк, взглянуть на могилы, которые в том же виде, как я их видел последний раз322.
В некоторых случаях кладбища превращали в парки путем благоустройства, т. е. встраивали элементы парковой инфраструктуры — клумбы, лавочки и т. д., — не нарушая захоронения. Такие кладбища-парки могли существовать десятилетиями и сохраняются в таком виде до сих пор, как, например, Иерусалимское кладбище в Иркутске. Мемориальное Братское кладбище в Москве в 1926 году перешло из ведения Похоронного отдела в ведение Отдела садоводства, после чего долгое время кладбище представляло собой «вид парка с клумбами в цветах, правильно расположенными дорожками, по сторонам которого видны с надписями и тысячи без надписей могилы...»323. Кладбище было ликвидировано в 1932 году, но, хотя на значительной части его территории в 1936 году был разбит Детский парк культуры и отдыха Ленинградского района, в периферийных частях захоронения продолжались до конца 1940-х годов324.
Интересно, что в отдельных случаях на местах инициатива по закрытию кладбищ с целью более рационального использования территории наталкивалась на неожиданное сопротивление центра. Так, в 1926 году специальная коллегия Наркомздрава отказала Марийской автономной области в закрытии кладбища Краснококшайска (Йошкар-Ола) с целью постройки на его месте нового жилого квартала, аргументировав это тем, что с момента последнего захоронения не прошло положенных 45 (!) лет325. Требование соблюсти такой продолжительный срок без захоронений для обновления кладбища выглядит несколько странным, поскольку нормативные документы этого времени предусматривают гораздо меньшие сроки. Так, например, инструкция ВЦИК «О порядке устройства, закрытия и ликвидации кладбищ и о порядке сноса надмогильных памятников» предусматривает следующие ограничения: Полная ликвидация закрытых кладбищ и использование занятых ими участков земли под другие общественные нужды (застройка и проч.) разрешаются лишь по истечении 20 лет после последнего захоронения — для кладбищ, имеющих сухие почвы, и по истечении 30 лет после последнего захоронения — для кладбищ, имеющих сырые почвы. Досрочная ликвидация частично или полностью закрытых, а равно действующих кладбищ допускается в случаях государственной или местной надобности (новое плановое строительство, прокладка новых линий путей и проч.)326.
Таким образом, строительство нового жилого квартала, несомненно, могло рассматриваться как повод для досрочной ликвидации кладбища, а указание срока 45 лет, по-видимому, свидетельствует о какой-то иной причине остановки данных работ. Спустя некоторое время кладбище всё же было закрыто и переоборудовано в Центральный парк культуры и отдыха Иошкар-Олы327.
В 1923 году Похоронный отдел МКХ Моссовета окончательно закрыл для захоронений девять монастырских кладбищ Москвы, передав их в ведение Подотдела садоводства Отдела благоустройства МКХ Моссовета328. Из девяти кладбищ пять действительно со временем были переоборудованы в общественные пространства. На месте кладбища Скорбященского монастыря в 1935 году был открыт Детский парк № 1 (Новослободский парк), на месте кладбища Алексеевского монастыря в Красном селе — Пионерский парк329, на месте кладбища Покровского монастыря в 1934 году был открыт парк культуры и отдыха Ждановского района (Таганский парк), на месте некрополя Семеновского монастыря — Семеновский парк. На месте Симонова монастыря и его некрополя в 1930-е годы был построен Дворец культуры ЗИЛ, однако часть монастырских построек и стены сохранились до сих пор. Помимо монастырских кладбищ в Москве парком становится также Лазаревское кладбище — в 1936 году на его месте был открыт детский парк «Фестивальный». Детская и спортивная направленность новых парков объясняется, на мой взгляд, тем, что при общем дефиците общественных пространств полное отсутствие специальной детской и спортивной инфраструктуры ощущалось особенно остро. Отметим, однако, что годы открытия парков являются условными — в реальности парковая инфраструктура на бывших кладбищах создавалась вплоть до конца 1950-х годов.
Трансформация кладбищ в публичные общественные пространства происходила в то время не только в СССР. На рубеже XIX-XX веков изменение отношения к кладбищенским пространствам наблюдалось практически во всех европейских странах. В большинстве стран эта трансформация произошла несколько раньше, чем в Советском Союзе, и не была связана со сломом политической системы и революционными преобразованиями во всех сферах жизниЗЗО. Модерность, во многом навязанная обществу новым режимом, приводила к непониманию и отторжению инициатив власти. Советская «ликвидация кладбищ» до сих пор активно обсуждается в российском обществе, особенно в православных СМИ и публицистикеЗЗ 1. Чаще всего в этих публикациях открытие парков на месте кладбищ трактуется как серия актов богоборческого вандализма и надругательства над усопшими, как целенаправленная кампания по осквернению могил. Впрочем, как было показано выше, за ликвидацией кладбищ в большинстве случаев стояла не столько атеистическая пропаганда, сколько прагматика благоустройства быстро растущих городов, в частности посредством вынесения кладбищ за городскую черту, потребность в общественных рекреационных пространствах и рационализация землепользования.
Реализация этих идей, впрочем, была столь же непоследовательной и непродуманной, как и многие другие проекты молодой советской власти. Острое чувство неизбежного наступления новой счастливой и абсолютно другой жизни в ближайшем будущем побуждало, с одной стороны, воспринимать многие явления как «старые» и «отмирающие», с другой — подталкивало к не всегда продуманным действиям по реализации самых смелых и зачастую фантастических проектов. Как и многие другие такие проекты, идея переформатирования кладбищенского пространства никогда не была оформлена в виде строгого, подготовленного, реалистичного плана. Сродни генеральному плану строительства Магнитогорска, который не раз претерпевал радикальные изменения, когда само строительство уже давно шло полным ходом332, различные попытки переформатирования кладбищ, будь то их заселение или превращение в сады, парки и скверы, никогда не продумывались досконально и крайне редко доводились до конца. В большинстве случаев новые инициативы разрушали остатки кладбищенского благоустройства, не создавая развитых общественных пространств взамен.
История переформатирования и ликвидации кладбищ с целью создания на их месте садов и парков — яркий пример адаптации исторически сложившихся пространств и практик советским режимом. При строительстве нового мира для нового человека ряд градостроительных принципов и объектов старого времени оказались невостребованными. Эти устаревшие объекты, как не нужные более новому человеку, могли быть смело отброшены или радикально переформатированы. Такими объектами, связанными с миром прошлого и его пережитками, являлись усадьбы помещиков, дворцы, культовые здания — храмы, монастыри, мечети. Как бессмысленные «с марксистской точки зрения» они перестают функционировать в своем прежнем статусе и превращаются в те объекты нового режима, которых ранее не существовало или было недостаточно в старом мире. Так, например, церкви становятся клубами, музеями, планетариями — теми культурными объектами, которые в наибольшей степени связаны с идеями обновления и прогрессаЗЗЗ. Аналогичным образом и кладбища, не востребованные в парадигме нового марксистского мышления, становились одним из пережитков, который необходимо «изжить» в старой форме и переформатировать во что-то более «продуктивное».
Традиционное восприятие кладбища как «общины умерших», отношения с которыми не прерываются, но постоянно поддерживаются и обновляются во время ежегодного посещения могил в родительские субботы, равно как и идея «воскресения в телах», обусловливавшие необходимость сохранения тела покойного для последующего воскресения во время второго пришествия Иисуса Христа, несомненно, теряли смысл в системе нового мировоззрениями. Смена доминирующего дискурса с православного на марксистский меняет и трансцендентные основания восприятия кладбищ в целом и того, из чего они состоят, — индивидуальных могил. Если жизнь человека полностью заканчивается после его смерти, имеет ли индивидуальная могила смысл? Могила становится проблемой — зачем тратить силы, время и другие ресурсы на уход за ней? Зачем вообще приходить к «своим могилам»? Традиционные «родительские субботы» — дни посещения кладбищ в течение календарного года, связанные в первую очередь с представлениями о бессмертии души, — теряют смысл. Весь набор традиционных кладбищенских практик оказывается скомпрометирован и не востребован в новой системе ценностей. С утратой прежней роли индивидуального захоронения перестает работать и связанный с ней традиционный сценарий мортальных практик