Как и во время похоронного кризиса в Москве, в Новосибирске значительная часть тел поступала с железной дороги. В город прибывали целые вагоны трупов самого разного происхождения. Среди них были и солдаты армии Колчака, и беженцы, и пленные, и партизаны. Даже разгрузка этих вагонов, не говоря уже об утилизации тел, требовала колоссальных ресурсов, которых в условиях Гражданской войны не было. Специальная комиссия, созданная для борьбы с эпидемией и ее последствиями, — Чекатиф — вынуждена была прибегнуть к использованию горожан в качестве рабочей силы, созывая субботники для разгрузки этих вагонов410.
Как отмечает Е. И. Красильникова, в результате этих событий «пошатнулось традиционное восприятие самого кладбища как святого места. Теперь оно ассоциировалось с „кучами" трупов, тифозной заразой и гуманитарной катастрофой, в которой вынуждены были выживать любой ценой десятки тысяч человек»411. Для европейских кремационистов второй половины XIX века феномен заразы, распространяемой трупами, был своего рода аналитической категорией, теоретическим знанием, полученным в результате развития наук о природе и человеке. Для советских работников коммунального хозяйства, инженеров и просто горожан это была реальность, с которой они столкнулись лицом к лицу. Сотни и тысячи тел людей, погибших от эпидемических заболеваний, не только продолжали распространять заразу, но и привлекали животных — разносчиков инфекций: крыс, собак, кошек, лис, волков. А с наступлением теплых месяцев усилившиеся процессы разложения и гниения грозили окончательно превратить жизнь выживших в ад. Мертвые тела должны были быть погребены не только как можно скорее, но и как можно гигиеничнее.
В целом ситуация по стране была аналогичной. Как отмечает Наталья Миронова, «большие и узловые станции железных дорог были забиты трупами людей, умерших от тифа. На некоторых станциях залежи трупов достигали огромных размеров»412. Миронова отмечает, что сильнейшие эпидемии тифа и других болезней не только парализовали нормальное течение жизни, но и оказали существенное влияние на мировоззрение современников — смерть была настолько привычной, что люди теряли само ощущение трагедии413.
Аналогичным образом на практики body disposal (утилизации тел) в Европе повлияла Первая мировая война. Массовая гибель людей вдали от дома и семьи, несомненно, существенно повлияла как на позиции Церкви, так и на изменение отношения к смерти. Скорбь в отсутствие физической возможности похоронить своих близких переводит смерть и похороны из общественного события в приватное. Усталость людей от огромного числа жертв, ощущение собственного бессилия из-за невозможности похоронить своих близких, умерших далеко от дома, тщетность попыток осмыслить эти события, невозможность осмыслить эти события в привычных категориях религии и обрядности привели к тому, что понятный и монолитный сценарий смерти и похорон распался, дав возможность каждой семье принимать решение о способе похорон и церемониале самостоятельно414. В ситуации похоронного кризиса 1918-1920 годов, когда значительная (и даже большая) часть тел даже не была опознана, эти решения должны были приниматься не на уровне семей, а на уровне городских и муниципальных властей. Горы скопившихся деформированных, частично объеденных животными человеческих тел порождали ситуацию коллапса и общего ступора — стрессового переживания, которое невозможно осмыслить через традиционные похоронные практики, предлагавшие процессуально устоявшееся принятие факта смерти. Погребение в индивидуальных захоронениях по традиционному обряду не могло решить проблему. Требовался новый способ захоронения, при помощи которого можно было не только быстро утилизовать большое число тел, но и сделать это максимально гигиенично.
Первым и наиболее очевидным способом решения задачи утилизации «штабелей из трупов»415 были коллективные захоронения. Практически все свободные площади на кладбищах Москвы были заняты в этот период братскими могилами. Аналогичным образом проблема решалась и в других городах Центральной России416. Однако сибирские города были гораздо менее пригодны для этого. Рыть огромные братские могилы в мерзлой земле Новониколаевска было невозможно417. Стоит отметить, что коллективные анонимные захоронения в этот период не были настолько шокирующей практикой, какой они воспринимаются в настоящее время. Так, значительная часть захоронений в Лондоне оставались коллективными вплоть до Второй мировой войны418.
Бессилие властей в решении проблемы путем традиционного захоронения в землю заставляет власти и просто энтузиастов в различных городах искать альтернативный путь решения в кремации. Новая, запрещенная ранее практика воспринимается как своего рода технологическая панацея в условиях бессилия новых коммунальных властей. Сожжение тел инфекционных больных позволяло остановить распространение заразы. Такой способ утилизации большого числа мертвых инфицированных тел не был ни в коей мере новацией. Сожжение тел при эпидемиях и во время войн практиковалось как в Российской империи, так и в Европе в XIX веке как ситуативное санитарное решение проблемы. Однако сжигание сотен и тысяч тел в городах прямо на открытом воздухе обернулось бы для живых не меньшим потрясением, чем вид штабелей мертвецов, лежащих на кладбищах. Кроме того, это потребовало бы огромного расхода топлива, которое также было в этот период в дефиците. И хотя в некоторых ситуациях власти прибегали к такому способу кремации419, это не могло, конечно, стать систематичной практикой. Такого рода утилизацию тел нельзя было назвать не только «удовлетворяющей чувства эстетики и уважения к умершему», но и просто гигиеничной и технологически эффективной.
Кремация как новая погребальная практика представляла собой нечто иное. В первую очередь, это была новая и интригующая технология. В этом смысле крематорий становился в один ряд с другими культурными проектами эпохи, олицетворяющими победу техники над отсталым прошлым. Крематорий — это еще один завод, машина, работающая на благо человечества. Общая очарованность невиданными технологиями, в целом свойственная этому периоду, делала пока что недоступную технологию кремации особенно пленительной, заставляя воспринимать ее в более утопическом, чем ситуативное решение проблемы, ключе — как гигиеническую панацею. Однако, как бы ни была привлекательна эта новая технология, она не существовала на практике, а наиболее близким технологическим решением оставались печи для сжигания мусора.
Специальная комиссия Народного комиссариата государственного контроля, обследовавшая похоронное дело в Москве в середине января 1919 года, пришла к выводу, что положение дел столь плачевно, что, помимо принятия других мер, необходимо возбудить вопрос о «сжигании трупов, хотя бы и не всех, а лишь умерших от эпидемических болезней, если предавать их земле не представляется возможным в кратчайшие сроки»420. «Наличность значительного числа неубранных трупов, накопившихся в лечебных заведениях Москвы благодаря холодам в настоящее время не проявляется в виде усиления эпидемических заболеваний, но несомненно, что такое „благополучие" окончится с наступлением весны, когда неубранные своевременно или ненадлежащим образом убранные трупы (незначительная глубина зарытия в землю) представят серьезнейшую угрозу населению став источником новых бед для города, санитарное состояние которого и без того неблагополучно» — так начинается первое «представление» о «практическом осуществлении кремации» в Москве, составленное гражданским инженером Виктором Антоновичем Г ашинским и внесенное 11 февраля 1919 года на рассмотрение Коллегии Похоронного подотдела Московского центрального рабочего кооператива, ответственного в тот момент за похоронное дело в Москве. Поэтому, продолжает Г ашинский, «естественно, что в Отделе санитарной помощи военнопленным Центр. Рабоч. Кооператива возникла мысль об уборке трупов не только обычным зарыванием в землю, но и кремацией как дополнительным к первому способом»421.
Отношение к кремации как к дополнительному, резервному методу погребения, первейшей задачей которого является предотвращение тотальной санитарной катастрофы, — важнейшая черта кремационных проектов 1919-1920 годов. Предполагая определенное сопротивление новому виду погребения со стороны обывателей, похоронные активисты говорят о кремации в первую очередь как способе захоронения «тех, кто без роду без племени», т. е. массы невостребованных тел, скопившихся в различных учреждениях здравоохранения.
Строительство крематория становится санитарной утопией, реализация которой позволила бы не только решить текущие проблемы захоронения невостребованных тел, но и обезопасить город в будущем. Поэтому строительство даже временного, опытного крематория является крайне важным делом: «...кремация в целях борьбы с трупным „засильем" заслуживает того, чтобы этот способ не был оставлен без внимания и осуществлен хоть бы в небольшом опытном масштабе ибо кто знает какие беды еще ожидают Москву при ея неблагополучии санитарном и экономическом»422.
Осуществление этих утопических планов решило бы сразу две задачи, стоявшие перед городскими службами, — «осуществление уборки трупов кремацией»423 и утилизацию мусора. Вопрос, на каком топливе будет работать крематорий, был совсем не праздным. Похоронный кризис в городах сопровождался кризисом снабжения, и ни один из видов топлива, который мог бы использоваться при кремации, не был широко доступен. Хотя при разработке проектов рассматривалась возможность использования «топлива высшей тлетворной способности», такого как кокс или нефть, всё же с учетом необходимости создавать запасы топлива для бесперебойной работы печей преимущество отдавалось традиционным дровам424. Однако были и более прагматичные соображения:
При разработке данного вопроса быть может возможно было бы соединить работу по очистке Москвы от мусора и использовать последний как топливо. Такое соединение деятельности по уборке трупов и очистке Москвы от мусора имело бы большое значение как для дела оздоровления Москвы, так и для эксплоатации крематория425.