В результате серии административных преобразований 1920-1922 годов Комиссия по постройке крематория оказалась фактически вне системы советских институтов. Как сообщает в своей записке заведующий отделом администрации строительного надзора Ильин, «вопрос о подведомственности постройки является весьма деликатным»: «Благодаря случайной передаче ее по ликвидации Петрокомгосоора (Петроградского комитета государственных сооружений. —А. С.) в ведение Промбюро, постройка оказалась вне всякого административного технического надзора и даже существование комиссии, учрежденной декретом Совета Коммун Северной Области, представляется спорным»492. В то же время сами члены Комиссии по постройке и представители администрации крематория всячески уклонялись от предоставления каких бы то ни было документов о своей деятельности. При ревизии администрация крематория и члены Комиссии не смогли, несмотря на неоднократные требования, предоставить ни проекты, ни сметы, ни даже акт передачи Комиссии зданий по Камской улице для постройки крематория; средства для поддержания своей текущей деятельности Комиссия получала от продажи наличных материалов со складов крематория493. Проекты, сметы, так же как и выделенные на строительство деньги, находились у главного инженера строительства Артемия Григорьевича Джогорова, однако самого Джогорова разыскать не удалось, а когда ревизионная комиссия попыталась затребовать их у главного инженера через милицию, то получила лишь справку о том, что инженер по указанному адресу больше не проживает494. Неудивительно, что неоднократные ходатайства Комиссии о выделении дополнительных кредитов оставались без удовлетворения.
В январе 1922 года в связи с полным прекращением финансирования и завершением работ по программе-минимум достройки крематория глава Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума и морга Борис Каплун обращается с письмом в Похоронный подотдел Петроградского отдела коммунального хозяйства. В письме Каплун извещает похоронный отдел о том, что постройка кремационной печи закончена и печь сможет начать функционировать в любой день, производя до 35 трупосожиганий в сутки и расходуя при этом до 2 куб. саженей дров (т. е. около двух машин дров в сутки, что, учитывая топливный кризис в Петрограде в 1921-1922 годах, было огромным объемом). Отмечая, что «с точки зрения организационной эксплуатация крематория не входит в круг ведения комиссии по постройке» и что «в трупосожигании заинтересовано непосредственно коммунальное хозяйство по похоронному отделу», Каплун спрашивает, «считает ли целесообразным Отдел Коммунального хозяйства работу крематория в настоящее время», «согласится ли он взять на себя эксплуатацию крематория» и «хватит ли у отдела коммунального хозяйства материальных возможностей для эксплоатации крематория». Многочисленные вопросы Бориса Каплуна объясняются, по-видимому, тем, что Комиссия получила к этому времени «заявление от группы лиц о желании взять эксплуатацию крематория в арендное пользование»495. Такого рода предложение было в целом в русле общих подходов к похоронному менеджменту 1922-1923 годов496 и не должно было вызывать особенного удивления в Отделе коммунального хозяйства. Ответ на запрос Каплуна не заставил себя ждать и был более чем жестким. Член коллегии Петрогуботкомхоза, заведующий Подотделом хозяйственных предприятий Савин сообщал, что «с хозяйственной точки зрения эксплоатация крематория в настоящее время представляется невыгодной по сравнению с захоронением трупов, и Отдел Коммунального Хозяйства не намерен теперь эксплуатировать его»497.
Не видя никаких экономических перспектив эксплуатации крематория, Петроградский отдел коммунального хозяйства принимает решение о консервации недостроенного здания. В ноябре 1922 года окна здания были заложены кирпичом, фронтоны фасадов зашиты досками498.
Первый советский крематорий
Сколь плачевными ни были результаты работы Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума и морга, общее отношение к кремации оставалось прежним.
Работа Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума и морга под руководством Бориса Каплуна пришлась едва ли не на самые трудные послереволюционные годы. Несомненно, постоянные перебои в снабжении, сжимание и упрощение проекта в связи с отсутствием финансирования сыграли значительную роль в том, что проект провалился. Но, возможно, самый большой урон ему нанес топливный кризис. Кремационная печь, построенная по проекту гражданского инженера Липина, была рассчитана на дровяную топку, используя две машины дров за день работы. В условиях крайнего дефицита дров в 1921— 1922 годах в Петрограде не могло быть и речи о том, чтобы тратить столь важный ресурс на утилизацию тел умерших, которые могли быть захоронены в земле с гораздо меньшими издержками.
Впрочем, провал данного строительного проекта не привел к полному отказу от кремационного проекта в целом. Разработкой кремационных проектов продолжали заниматься отделы коммунального хозяйства крупных советских городов. Но по-настоящему успешным проектом стало строительство Первого московского крематория.
21 августа 1925 года Моссовет принимает решение о начале строительства нового крематория, на этот раз он должен был располагаться в здании церкви Серафима Саровского и Анны Кашинской, находящейся на новом кладбище Донского монастыря499. Церковь Серафима Саровского и Анны Кашинской была построена в 1904-1914 годах на новой территории, прирезанной к Донскому монастырю в начале XX века ввиду полного исчерпания земли для захоронений на территории старого кладбища. Церковь, построенная по проекту архитектора 3. И. Иванова, была не вполне типична для православной архитектуры того периода, поскольку представляла собой храм-усыпальницу: под храмом на трех ярусах располагались 450 склепов для покойников500. В общей сложности в нишах усыпальницы предполагалось захоронить порядка 1000 тел. Строительство храма растянулось на целых 10 лет, и освящен он был только 26 мая 1914 года.
Несомненно, выбор для перестройки под крематорий именно храма-усыпальницы имеет дополнительный символизм. Сама идея строительства храма для захоронения в нем покойников не была типична для Православной церкви этого периода. Захоронение в храмах в Москве было запрещено указом императрицы Елизаветы Петровны. Такой проект был настолько нетипичным, что Синод, по некоторым данным, долгое время отказывался освящать уже построенный храм. Однако именно эти особенности сооружения сыграли ключевую роль при выборе ее для строительства крематория.
Выбор данной церкви как объекта для приспособления под крематорий, обусловился, главным образом, наличием в церкви глубокого подвала, служившего ранее для размещения склепов. Такой подвал явился весьма подходящим для расположения в нем двух кремационных печей, требующих по своей конструкции, глубокого заложения. <...> Жизнь и деятельность крематория сосредоточена преимущественно в подвале, где в восточной части здания (бывшей алтарной) установлены 2 печи501.
Здания церквей действительно подходили для перестройки их под крематорий. Это были просторные высокие помещения, часто с большими «зимними» храмами, расположенными в нижней части здания. Всё это давало возможность не только размещать в храмах печи и другое оборудование, но и проводить траурные церемонии. Высокие колокольни и купола могли маскировать трубы, необходимые для лучшей тяги печей. Да и сами эти здания имели торжественный и красивый облик. Многие крематории Европы были стилизованы под храмы. Но это были не единственные причины выбора здания храма для размещения в нем крематория. Так же как и при попытке строительства крематория на территории Александро-Невской лавры в Петрограде, кремационисты тонко чувствовали конъюнктуру текущего момента. Власти всё еще были готовы передать бывшую церковную недвижимость под значимые инфраструктурные объекты. При этом церковные общины, в отличие от жилконтор с жильцами, воинских частей, детских домов, домов культуры и других организаций, которые заняли пустующие здания после революции, оказывались в уязвимом положении, и их достаточно легко было выселить.
Инициатива возобновления кремационного проекта в Москве исходила изначально от МКХ и Моссовета. Однако спустя непродолжительное время она была с энтузиазмом поддержана и ВЦИК502. По-видимому, именно эта поддержка в конечном счете сыграла решающую роль, поскольку МКХ получил большие кредиты на проектировку и строительство крематория. По всей видимости, значительную роль в продвижении новой практики сыграла фигура наркома здравоохранения Семашко и одобрительное отношение к новой практике ЛенинабОЗ. Тем не менее обращает на себя внимание, что и Моссовет, и МКХ, и ВЦИК продолжали считать, что проект было необходимо осуществить в кратчайшие сроки. Однако к этому времени санитарная и демографическая катастрофа 1919-1922 годов была уже позади, и в целом 1925 год можно назвать сравнительно благополучным.
Ил. 19. Московский крематорий. Открытка. Из личного архива автора
Можно делать разные предположения о том, почему и в 1925 году практическая реализация кремации продолжала восприниматься как «дело большой срочности и важности». Я склонна связывать это с тем, что кремация, помимо прочего, воспринималась как технологическое достижение человечества, игнорировать которое молодое прогрессивное государство просто не имело права. Анализируя пропаганду кремации в СССР, историк Илья Сидорчук отмечает, что по своему стилю она оказывается куда ближе к пропаганде науки и техники, чем к антирелигиозной пропаганде. Вслед за Джозефом Неем Сидорчук предлагает использовать концепт «мягкая сила» для описания политики последовательного формирования у молодых советских граждан определенного «социотехнического воображаемого», неотъемлемой частью которого стал и новый вид погребения504. Действительно, технологичность нового вида погребения постоянно подчеркивалась и оказывалась едва ли не более важной, чем его характеристика как «культурного, разумного, экономного и красивого способа погребения»505. В этом смысле кремация противопоставлялась технологической отсталости страны. Именно поэтому в публицистике старому миру, который придерживается традиций трупоположения, противопоставляется новый, молодой, который предпочитает кремацию: