Заведующая Похоронным отделом Феодосия Газенбуш предпринимает очередную попытку решения этого вопроса. В основе нового плана снова лежал принцип самоокупаемости, для чего в первую очередь необходимо было скорректировать тарифы на погребение676. Такса за захоронение рабочих и служащих варьирует в зависимости от их дохода и составляет от 5 до 15 рублей. Появляется новая категория кустарей-одиночек, тариф на захоронение которых составляет 20 рублей. Тариф, который предлагается ввести на захоронение лиц свободных профессий, — 25 рублей, нетрудового элемента — 30 рублей677. В этот период ежегодное число захоронений детей примерно равно числу захоронений взрослых678, по этой причине с детей от 7 лет предлагается взимать плату в соответствии с социальным происхождением родителей или «воспитателей» в размере 50% взрослого тариф аб 79. Но эти предложения уже не соответствуют духу времени.
Последней попыткой привести кладбищенское хозяйство в надлежащий вид стало кратковременное сотрудничество Похоронного отдела с Обществом изучения Московской губернии Московского бюро краеведения. Вместе с Московским архитектурным обществом Общество обращается в МКХ с ходатайством о необходимости охраны памятников выдающихся деятелей и могил, представляющих художественную ценность. В результате этого обращения 5 апреля 1929 года Общества благоустройства семи основных московских кладбищ переходят в ведение Общества изучения Московской губернии Московского бюро краеведения, на которое возлагаются все обязанности по содержанию кладбищ и приведению их в надлежащий вид. Общество начинает активную работу по благоустройству кладбищ. Однако уже к концу мая становится очевидно, что эта коллаборация неэффективна — постоянный контроль и критика со стороны Похоронного отдела не позволяют Обществу краеведов наладить сколько-нибудь эффективной работы, и Общество отказывается от управления кладбищамиб 8 0.
В августе 1929 года Похоронный отдел МКХ ликвидируется и вся похоронная инфраструктура передается в ведение районных Советов681.
Муниципализация похоронной отрасли, осуществленная в 1918 году и повторенная после окончания НЭПа в 1928-1929 годах, фактически привела к распаду института похоронных специалистов в городах. Если в начале XX века в российских городах эффективно работали похоронные бюро, предлагавшие широкий спектр услуг для людей разных конфессий, сословий и достатка, то после их национализации значительная часть услуг перестала оказываться вовсе, а объем оставшихся был сильно сокращен. Едва ли не единственными услугами, которые можно было получить, да и то не всегда, были продажа гроба и рытье могилы. Ни похоронные атрибуты, ни организация похорон, ни декор, ни уход за могилой, ни даже надгробные памятники не были более повсеместно доступны. Да и те немногие услуги, которые номинально существовали, в действительности были доступны не всегда. Старая инфраструктура постепенно пришла в упадок. Инвентарь: катафалки, покрывала, балдахины, лопаты и кирки — не обновлялся и также обветшал или просто исчез. Это привело к маргинализации и депрофессионализации сферы похоронных услуг.
Уже к началу 1930-х годов похоронные услуги рядовым советским гражданам было оказывать некому и нечем: фактически советская реформа похоронной сферы провалилась, а место государственной политики заняло низовое регулирование и стихийно формировавшиеся практики. Вторичная муниципализация похоронных служб, заявленная как возвращение к принципам социального обеспечения в похоронной сфере, на практике привела к тому, что основную ответственность за обеспечение похорон рядовых граждан вынуждены были взять на себя семьи умерших. На место похоронных бюро, объединенных в профсоюзы, пришли кустари-совместители, для которых оказание отдельных похоронных услуг было дополнительным заработком.
Чем дальше от крупных городов, тем раньше и быстрее закреплялись практики самостоятельного решения родственниками умершего проблем с его погребением. Каждая семья должна была взять на себя решение вопросов изготовления гроба, поиска могильщиков, транспортировки гроба на кладбище и изготовления могильного памятника. Такое положение дел способствовало тому, что в обществе формировался круг людей, которые помимо исполнения своей непосредственной работы оказывали похоронные услуги. Ярким примером такого рода людей был Константин Измайлов (1900-1942), молодой столяр и счетовод из села Смоленского Бийского уезда на Алтае. На протяжении многих лет Измайлов был единственным производителем гробов в округе. Формально работая счетоводом, он также принимал частные заказы по остеклению окон и изготовлению гробов, что составляло существенную часть его дохода. Его дневники 1920-1930 годов наряду с событиями из семейной, общественной и государственной жизни фиксируют также и многочисленные заказы на изготовление гробов и платежи по выполненным работам:
6 апреля. Понедельник. День сегодня теплый, тает здорово, ветра холодного нет. Я с утра работаю по-столярному в амбаре, потому что тепло сегодня. Сделал гроб для ребенка раймилиционера. За работу получил 1 рубль. Вечером — на репетиции в клубе. Готовим пьесу «Встреча», в одном акте (с. Подъячево). Ночь теплая, лунная682.
21 июля. Четверг. Утром встал до солнца, кое-что поработал по-домашности. Потом опять за верстак. Сегодня я работаю поденно в лавке инвалиднокооперативного объединения по столярному делу. Работаю вместе с Меркульевым Василием Дмитриевичем, стариком, лет 73-х. Отделываем полки и прилавок и прочее... Работа 8 часов. За работу 1 рубль 80 коп. Подряжал Сизинцев А. А. После работы в лавке сделал гроб из своего материала для восьмимесячного ребенка ветфельдшера Кононенко. За работу получил 1 рубль. Потом подстриг двух почтальонов: Сиверухина и Орлова. За работу 10 копеек получил. Всего сегодня заработал 2 рубля 90 коп. Днем шел дождь683. Спустя десятилетие после начала похоронных реформ, так же как и в разгар похоронного кризиса 1919 года, людям приходилось изготавливать гробы из того, что имелось в данный момент в наличии. Так, например, Корней Чуковский, младшая дочь которого Мура умерла в Крыму в 1931 году в возрасте 11 лет, был вынужден сделать гроб из сундука: Федор Ильич Будников, столяр из Цустраха, сделал из кипарисного сундука Ольги Николаевны Овсянниковой (того, на к-ром Мура однажды лежала) гроб. И сейчас я, услав М. Б. на кладбище сговориться с могильщиками, вместе с Ал-дрой Николаевной положил Мурочку в этот гробик684.
Конкретный перечень похоронных услуг, которые можно было получить в том или ином городе, зависел от наличия или отсутствия «похоронных кустарей». Так, жители Новосибирска сохранили воспоминания о «цветах из древесной стружки и бумаги, которые специально для похорон изготовляла мастерица, жившая на Сахалинском переулке. Цветы эти раскрашивали, „на крахмальный клей посыпали манку и красил и“»685.
Захоронения советского периода демонстрируют практически полное отсутствие фабричных стандартизованных профессионально изготовленных памятников. На их место приходят конструкции, изготовленные такими же кустарями или своими руками из подручных материалов. В отличие от дореволюционных памятников из мрамора и гранита или простых деревянных крестов советские надгробия и ограды могли включать самые разные элементы, часто «позаимствованные» с ближайшего производства: отработанные шестеренки и пильные диски, арматуру — всё, что попадалось под руку и из чего при помощи сварочного аппарата можно было создать определенный узор. Наличие однородных по дизайну и использованным элементам надгробий на многих кладбищах свидетельствует о том, что в большинстве регионов были свои кустарные специалисты и в этой области. В тех же случаях, когда такого специалиста не находилось, родственники изготавливали ограды и памятники сами из подручных материалов. Когда в конце 1940-х годов моей семье удалось наконец зарегистрировать старый, еще дореволюционный семейный участок на Ваганьковском кладбище в Москве, ограду на нем пришлось изготовить из спинок металлических кроватей. На участке значительная часть памятников была утеряна, и, чтобы подтвердить наличие захоронений, там установили старинный крест, который валялся неподалеку. Конечно, ограду давно заменили, но этот чужой крест так до сих пор и стоит в середине нашего участка, не отмечая никакого захоронения, как память о советской похоронной культуре. Вероятно, в большинстве российских семей имеются воспоминания такого рода.
Проблемы были не только с предоставлением похоронных услуг, но даже с получением разрешения на похороны. Даже в начале 1930-х годов могли потребовать новые документы на любом этапе похорон, в том числе и тогда, когда всё было уже готово, чтобы опустить гроб с телом в могилу: Трагедия с буффонадой. <...> Уже на кладбище — препятствие. Показывает милицейское разрешение на неимение препятствий к похоронам, но власти им не удовлетворяются: нет указания, что сданы продовольственные карточки убитого. Пришлось оставить гроб и мчаться по участкам и т. д. Через два часа новое разрешение, «по форме», дало возможность схоронить покойника686.
День и ночь кремации
История кремации в довоенном СССР часто представляется как единичный эксцентричный опыт строительства Московского Донского крематория в перестроенном здании церкви, хотя на самом деле попытки строительства крематориев в разных городах страны не прекращались до конца 1930-х годов.
Успех строительства Донского крематория, в том числе и решение о закупке печей в Германии, реанимирует процесс строительства крематориев в других городах. В ноябре 1927 года Ленинградский отдел благоустройства Коммунального хозяйства обращается к московским коллегам с просьбой поделиться своим успешным опытом ввиду того, что отделом «твердо решено в наступившем бюджетном году провести конкурс на разработку проекта крематория»6 8 7. Из вопросов очевидно, что хозяйственные власти Ленинграда видят в постройке крематория решение проблемы утилизации тел «безродных», похороны которых полностью ложатся на городские коммунальные службы и составляют постоянную и существенную статью расходов688. В дальнейшем в Ленинграде предпринимались неоднократные попытки строительства крематория. В 1928 году строительный комитет Ленсовета работает над разработкой технического проекта крематория по эскизам архитекторов А. Н. Гегелло и Д. Л. Кричевского, который в очередной раз предлагалось разместить на территории Александро-Невской лавры. В 1929-1930 годах проводится открытый конкурс на проект крематория на территории Волкова кладбища689, в котором снова побеждает проект Гегелло и Кричевского. Проект был внесен в план строительства, но снова не реализован. В 1933 году после закрытия Александро-Невской лавры было принято решение о строительстве крематория по проекту Гегелло на ее территории. Технический проект утвердили во всех инстанциях, и строительство было включено в план работ на 1936 год, однако снова перенесено, на этот раз — на Митрофаньевское кладбище. В итоге проект был законсервирован из-за его высокой стоимости. Ряд других, более дешевых проектов, предусматривавших перестройку церквей под крематории, также не удалось осуществить. С началом войны и блокады Ленинграда вопрос о строительстве в городе крематория снова стал крайне актуальным. На этот раз для нужд кремации были приспособлены печи Ижорского и 1-го кирпичного заводов690. Постоянный крематорий в Ленинграде удалось построить лишь в 1970-е годы.