На Зубчаниновском кладбище 60.0% всей территории, где в предшествующие годы производились захоронения умерших заняты под индивидуальные огороды, среди которых до сих пор находятся обломки памятников и надмогильных украшений. Аналогичные случаи имеют место и на городском кладбище770.
Помимо этого, на территории кладбища был расположен действующий мыловаренный завод771, выпасался скот и сваливался мусор. Такая же ситуация наблюдалась в Уфе772. Такое положение дел было тесно связано с проблемой всё еще отсутствующих кладбищенских оград. Однако в конце 1940-х годов проблема установки кладбищенских оград формулируется уже как не эстетическая («придать кладбищам приличный вид»), но как исключительно техническая — ограждения нужны для того, чтобы случайные прохожие не воровали памятники, венки и цветы, а местные жители не пасли на кладбищах скот. Поэтому в большинстве случаев речь более не идет о строительстве каменных оград — можно использовать что угодно, даже колючую проволоку773. Решение, которое вряд ли бы устроило заведующую Похоронным отделом МКХ Феодосию Газенбуш, спустя 20 лет воспринимается как вполне практичное.
Эпилог: советские похороны в поисках смысла
В конце 1930-х годов Постановление СНК СССР о погребении могло стать еще одним серьезным шагом в деле государственного регулирования похоронной сферы, но так и осталось на стадии проекта. Одно это наглядно демонстрирует периферийность темы похорон, которая уже с 1920-х годов воспринималась как маргинальная (за исключением разве что эпизода с похоронами Ленина, не оказавшего никакого влияния на рядовые похороны), а в конце 1930-х и вовсе перестала быть предметом серьезного интереса со стороны власти.
Действительно, все важные события в деле регулирования советской похоронной сферы к середине 1930-х годов уже произошли, нового в этой области «постановлять» было уже нечего. Проект, рожденный в недрах СНК на волне энтузиазма, поднятой Сталинской конституцией, фиксировал установившееся положение дел, и именно поэтому он представляет интерес. Авторы проекта фиксируют уже произошедшую к этому времени передачу управления похоронным делом от городских органов власти муниципальным, фактически узаконивают саморегулирование в этой области. Помимо этого, авторы проекта фиксируют сложившуюся двухуровневую систему советских похорон: легитимируют особое значение статусных похорон «выдающихся лиц» и отказывают в значимости похоронам обычных людей. В обоих случаях речь идет об определенном утопическом усилии, направленном на вытеснение из публичной и даже личной сферы каких-либо примет мортальности. Так, в случае статусных похорон «выдающегося» человека на место рефлексии о конечности человеческого существования приходит нарратив творения и героики, а сами «торжественные» похороны становятся коллективным «возвышающим» действом, почти праздником. Значимость обычных похорон вообще не признавалась: речь шла не только о вытеснении «рядовой» смерти из публичной сферы, но и об удалении признаков мортальности из личного пространства и вообще из сферы видимого во избежание «тяжелых впечатлений».
Низведя в 1930-е годы похоронное дело до сферы низового саморегулирования и предоставив советским гражданам решать своими силами задачу похорон в сложнейших условиях тотального дефицита ресурсов, специалистов и рабочей силы, Советское государство свело к минимуму свой интерес к судьбе и злоключениям мертвецов, которых оно не считало «выдающимися», но с которыми ежедневно приходилось иметь дело внушительной части населения СССР — их родным и близким. Фактически причиной провала похоронной реформы и дистанцирования государства от решения сложившихся проблем была невозможность их решения внутри заданных параметров советской экономической, административной и социальной системы. Однако Советское государство не давало возможности решать эти проблемы иным способом, кроме как с помощью определенной государственной политики, поскольку государство, придав похоронам статус услуги в системе социального обеспечения, брало на себя обязательство обеспечить людей конкретным и востребованным благом — похоронным сервисом. Именно этим обстоятельством были обусловлены масштабные и малоэффективные ревизии похоронного дела на местах, проводившиеся даже в самые тяжелые для страны годы Великой Отечественной войны. Впрочем, в ситуации фактического самоустранения государства из методично ревизуемой им отрасли социального обеспечения активность власти в похоронной сфере ревизиями и ограничилась. Приведенные выше фрагменты подробных докладов с мест пополняли архивы ведомств, но не приводили ни к каким новым решениям, направленным на улучшение состояния похоронного дела в СССР. А состояние его, согласно итогам ревизий, подчас было даже трудно описать, поскольку похоронное дело как работающий институт, действующая инфраструктура и обозримый набор единообразных и воспроизводимых практик в СССР фактически отсутствовало.
Именно так — в состоянии вялого распада и в выбранном властью мерцающем режиме признания-вытеснения проблемы — советское похоронное дело подошло к началу 1960-х годов. Отметим, хотя это и выходит за хронологические рамки нашего исследования, что и его последующий тихий дрейф на протяжении трех последних десятилетий советской истории не был отмечен яркими административными инициативами, тем более реформами. За одним интересным исключением, связанным, впрочем, не с похоронным делом как таковым, а с еще одной попыткой конструирования советского обряда. В 1960-е годы на волне второй антирелигиозной кампании вновь появляется интерес к вопросам обрядности. В отличие от ситуации в 1920-е годы, интерес к новым обрядам в этот период не похож на «революционное творчество масс». Дискуссия о формах новой обрядности и методах ее внедрения зарождается в кабинетах партийных идеологов, работников культуры и науки, откуда попадает на полосы центральных газет774, ведущих научных и общественных журналов775 и в монографии776. В мае 1964 года в Москве проходит первое Всесоюзное совещание по социалистической обрядности. Второе Всесоюзное совещание по социалистической обрядности прошло в 1978 году. В промежутке между ними по этому вопросу проводились многочисленные локальные совещания: в марте 1965 года в Свердловске, в апреле 1965 года в Баку, в ноябре 1966 года в Улан-Удэ. Создаются новые образовательные специальности для подготовки церемониймейстеров, публикуются специализированные учебные пособия777. Однако после нескольких десятилетий вытеснения всех примет «бессмысленной» мортальности из публичной сферы вопрос о формировании новой похоронной обрядности оказался периферийным в этих дискуссиях, значительно уступавшим обсуждению более понятных и витальных свадебных и родильных обрядов778.
Наверное, самым важным отличием кампании 1960-1970-х годов становится огромный интерес к методам внедрения новых обрядов. Если в раннесоветский период приверженность новым обрядам была маркером принадлежности к достаточно узкой прослойке активных партийцев и не распространялась автоматически на всех граждан страны, то теперь новые, специально созданные для советских граждан обряды должны стать не только доступными, но и востребованными всеми гражданами тоже как своего рода социальный сервис: Горкомам, райисполкомам КПСС, горрайисполкомам (предписывается. —А. С.) систематически заниматься вопросами исполнения актов гражданского состояния, организацией и внедрением советских гражданских обрядов779. Впрочем, исполнение такого рода распоряжений в сфере советских похорон сходило на нет так же быстро, как и в 1920-е годы, неминуемо сталкиваясь с так и не решенной за три десятка лет проблемой материального снабжения. В решении исполкома Владимирского горсовета № 304 от 5 мая 1964 года «О работе общественного совета по внедрению новых гражданских обрядов» отмечается неудовлетворительное внедрение ритуалов гражданских похорон и предписывается в течение 1964 года открыть магазин по продаже предметов, необходимых для похоронного ритуала, организовать мастерскую по изготовлению оград, обелисков, памятников, благоустроить кладбища, а также выделить и благоустроить специальное место для проведения гражданских панихид. Помимо этого, отделам ЗАГС было предписано организовать на общественных началах, т. е. как дополнительную неоплачиваемую работу, регистрацию смерти непосредственно в похоронном бюро780. Судя по решению № 1167, эти постановления фактически не выполнялись781 — советское похоронное дело продолжало свой дрейф, находясь всё в том же состоянии полураспада и разрухи, неизменно испытывая во всем дефицит и сохраняя, несмотря на новые распоряжения, элементы самообслуживания.
С целью внедрения новых практик по всей стране начинают создаваться многочисленные комиссии по новым обрядам «на местах». Однако, как показывают интервью с бывшими членами таких комиссий, похоронный обряд оставался, как правило, вне сферы их деятельности. В большинстве случаев комиссии сосредоточивали свою работу на разработке и внедрении торжественной родильной и свадебной обрядности и лишь формально регистрировали факты смерти населения. Исключение, в полном соответствии с духом и буквой проекта СНК 1937 года, составляли смерти значимых лиц — революционеров, ветеранов войны, партийных функционеров, военных, председателей колхозов и т. п. В этих случаях при участии Совета ветеранов, сельсовета или другой организации проводилась торжественная церемония прощания с траурным митингом на кладбище или около дома покойного, с оркестром782 и оружейными залпами. В случае же смерти «невыдающихся» рядовых колхозников, рабочих или служащих все заботы по организации и проведению похорон по-прежнему ложились на плечи их родственников. В этой ситуации похоронный обряд воспроизводился естественным образом как часть традиционного уклада, что фиксируется исследователями и наблюдателя ми 783.
Тот факт, что внедрение социалистического похоронного обряда оказалось малоуспешным, объясняется не только меньшим по сравнению с другими обрядами интересом к похоронам со стороны комиссий по новым обрядам. Дело в том, что при разработке методических материалов для проведения похоронных обрядов детально прописывался лишь финальный этап обряда — последнее прощание, траурный поезд, сами похороны, гражданская панихида, отчасти — поминки в день похорон. И даже при нал