ичии специального комитета по организации похорон по новому социалистическому обряду, предусмотренному «Рекомендациями по проведению обряда "Похороны"»784, и «правильно» проведенной гражданской панихиды все заботы по подготовке тела умершего к погребению брали на себя родственники покойного, которые руководствовались в своих действиях опытом предшествующих поколений, а не рекомендациями комиссий по новым обрядам, тем более что последние не шли дальше обсуждения одежды и цвета гроба. Моргов по-прежнему не было, а значит, тела покойников приходилось держать дома до момента похорон, похоронные принадлежности, включая гроб, зачастую приходилось изготавливать силами родственников или на базе местных предприятий — на лесопилке.
Согласно исследованиям, в итоге влияние на похоронный ритуал кампании по внедрению новой обрядности оказалось значительно более слабым, чем на другие семейные обряды: «...в отличие от незначительно числа венчаний, захоронения по религиозному обряду преобладают над светскими захоронениями, в процентном отношении превышая даже количество крещений. По данным за 1966 и 1967 годы, во Владимирской области было совершено около 70% захоронений по религиозному обряду (относительно к общему числу случаев смерти), из них около 50% было отпето заочно, 18-19% — отпевались в церкви»785. Это очень показательные цифры, хорошо иллюстрирующие тот режим саморегулирования, в котором воспроизводились советские массовые практики обращения с «рядовыми» мертвецами.
В противоположность массовым похоронным практикам совершенно иным было положение «статусных» советских похорон, хотя и они продолжали развиваться в рамках модели, сформировавшейся в 1920-е и 1930-е годы и в конечном итоге определявшей развитие советской похоронной культуры на всем протяжении послевоенного периода. В это время, как, впрочем, и раньше, захоронения советских героев и «выдающихся» людей наделялись особым смыслом, связанным не с идеями конечности человеческой природы, а с идеями «творения», «жертвы во имя будущего», «бессмертных дел», «подвига» и т. п. Именно к этому периоду относится создание в каждом населенном пункте СССР «советских некрополей», в первую очередь — символических или реальных захоронений солдат, павших в Великой Отечественной войне. Помимо этого, на кладбищах по всей стране формируются единообразные коммунистические площадки — выделенные участки кладбищ, на которых торжественно перезахораниваются местные советские герои — революционеры, пионеры и комсомольцы-герои, жертвы «белогвардейцев и контрреволюционеров» и т. д.
Напротив, обычные, «рядовые» похороны представляли собой совершенно иную картину. Они сочетали в себе стремление следовать традициям, мучительные бытовые драмы, спровоцированные вечным дефицитом ресурсов и материальными издержками, унижения, коррупцию и общее ощущение брошенности и бессмысленности. По контрасту со «статусными» похоронами, предлагавшими осмысленное, легитимно санкционированное и как можно менее проблемное примирение со смертью (пускай и утопическое), «рядовые» похороны, сопряженные с постоянным поиском решений (большей частью нелинейных) всевозможных проблем, являлись источником стресса населения на протяжении всех послевоенных десятилетий существования советской власти.
Однако, несмотря на тотальное вытеснение «обычной смерти», эта проблема не оставалась не замеченной властями. В своем исследовании советской обрядности и атеизма 1960-1980-х годов Виктория Смолкин подчеркивает, что, несмотря на то что вопрос о ритуале социалистических похорон неоднократно поднимался на различных идеологических совещаниях, в социологических исследованиях, в докладах и записках в разные государственные и партийные органы, осмысление «обыкновенной советской смерти» оставалось серьезной идеологической проблемой вплоть до конца советского периода. При этом проблемой становился не столько несовершенный социалистический похоронный ритуал, который не способствовал переживанию скорби, сколько чудовищное материальное состояние похоронной инфраструктуры, когда родственники были вынуждены брать на себя практически все заботы по организации похорон, включая поиск катафального транспорта (тут была проблема не денег, а дефицита). Таким образом, разрыв между идеологическими планами и реальностью возникал в основном из-за острого дефицита материальных ресурсов786. Между тем это объяснение неполное: удручающее состояние советской похоронной сферы было действительно связано с хроническим дефицитом ресурсов, но этот дефицит сам по себе явился следствием десемантизации смерти, превратившей смерть «выдающихся» людей в торжественный коллективный праздник и вытеснившей смерть обычных людей из публичного пространства. В 1950-е и 1980-е годы, так же как и в 1920-е, люди, отвечавшие за распределение ресурсных благ в СССР, просто отказывались тратить ресурсы на «бессмысленные» простые похороны. Другого же источника финансирования и развития у советского похоронного дела внутри созданной административной и хозяйственной системы не было.
Ил. 31. Похороны в 1960-е. Из личного архива Сергея Мохова
Десемантизация смерти превратилась из локального по времени события сложнейших первых послереволюционных лет, спровоцированного сильнейшими социальными потрясениями и кризисами, в процесс, сформировавший в конечном итоге целую похоронную культуру. Это хорошо иллюстрирует следующий красноречивый документ, созданный через 60 лет после издания советского декрета о похоронах. В 1978 году жительница Сумской области Украины написала письмо в Центральную комиссию по изучению и внедрению новых гражданских праздников и обрядов при Совете министров УССР. В этом письме она обращала внимание на полное отсутствие каких-либо похоронных институтов в целом регионе, где она жила:
В дореволюционное время известно как делали похороны: весь подсобный инвентарь находился в церкви. Там брали для этого длинный пас (не веревка), были особые носилки, они назывались марами. Умершего несли на этих марах. У нас раньше никогда покойника не везли, а несли. Сейчас умершего везут на грузовой машине. Умер человек— и бегают, ищут шофера с машиною. И, иногда, машина попадается из-под навоза. Только навоз с нее сбросили, тут и покойника на нее. Иногда на машине той навоз и от машины попахивает. Закрывают машины коврами у кого есть, но не все их имеют. Летом в этом случае елки применяют. Потом ищут чем в могилу гроб опускать. Одним словом, нет никакого «обряда». А вот надо чтобы горсоветы, поселковые советы, вообще в своем хозяйстве любой совет имел для этого обряда: чистую, приспособленную для этой цели машину, или лафет узкий, пас (вместо веревки) и красивые специальные легкие носилки, бывает что кладбище не далеко и машина не нужна, а нести на полотенцах неудобно. Смерть — это большое горе и много хлопот, а это облегчилось бы, если бы в Совете было все, что требуется для похорон787.
В этом тексте замечательно даже не то, что в 1978 году референтной точкой для его автора всё еще оставалось дореволюционное состояние похоронного дела, а удивительное эмоциональное и риторическое совпадение с текстом, написанным за 57 лет до этого совершенно другим по складу ума и роду деятельности человеком, но по тому же «похоронному» поводу, — текстом Корнея Чуковского, который наблюдал за первыми опытными сожжениями в Петроградском крематории: «Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно. <.. .> Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих»788. Реплика горожанина, интеллигента, пережившего историческую по масштабам катастрофу, травмированного появлением привычки к смерти, обессмысливанием смерти, и письмо колхозницы о фактическом «отсутствии обряда» перекликаются через полвека истории похоронной культуры в СССР. За это время, как видим, десемантизация смерти не стала восприниматься менее остро, иначе вряд ли эта перекличка стала бы возможной.
В отличие от других сфер, таких как образование, здравоохранение, снабжение, кризис в которых в течение 1920-1930-х годов был в значительной мере преодолен, похоронная сфера на протяжении всего советского периода находилась в критическом состоянии. Хотя, как мы это видели на примере похорон «статусных», десемантизация смерти могла эксплуатироваться конструктивно в формируемой Советским государством политике коллективной памяти о «выдающихся» людях, чья смерть трансформировалась из события кончины в событие творения. Между тем вытеснение за пределы видимого бессмысленной «рядовой» смерти неизменно превращало обычные похороны в неразрешимую проблему, по отношению к которой власти заняли в результате пассивную позицию наблюдателя эпизодически высказывающегося критика. Как следствие, ни одна из проблем советской похоронной сферы так и не была решена за всё время существования СССР, а важный институт похорон как семантически нагруженный механизм эффективной социальной адаптации к утратам в случае советского общества демонстрировал функциональный сбой.
Приложение
Декрет Совета Народных Комиссаров. О кладбищах и похоронах
1. Все кладбища, крематории и морги, а также организация похорон граждан поступают в ведение местных Совдепов.
2. Для всех граждан устанавливаются одинаковые похороны. Деление на разряды как мест погребения, так и похорон уничтожается.
Примечание. Похоронные религиозные обряды в храме и на кладбищах могут совершаться но желанию родственников и близких умершего за их собственный счет.
3. Оплата мест на кладбищах отменяется.
4. Ни одно погребение не может быть допущено управлением кладбища без представления от местного отдела записей актов гражданского состояния документа, удостоверяющего регистрацию факта смерти данного лица.
5. С момента опубликования сего декрета все частные похоронные предприятия, не прекращая своей деятельности, со всем их аппаратом, поступают на учет местных Советов Депутатов и, по мере организации соответствующего советского технического аппарата, подлежат передаче