— Не подходят…
Все пошли за угол, посмотреть на дом сбоку. Здесь на каждом этаже было по два окна. С половины первого этажа начиналась железная пожарная лестница. Она проходила между окнами до самой крыши и загибалась на крышу.
— Форточка в спальне открыта! — закричал вдруг Павлуша.
И все увидели ту форточку на третьем этаже. Увидели, что пожарная лестница совсем рядом с окном.
— Держи! — бросил мне Гаркавый связки ключей. — Сейчас будем там.
— Ну, вот видишь: всё будет хорошо. А ты сырость разводишь, Павлючок… — сказал Жорин папа. — У тебя нет денег с собой? Ещё можно успеть в хозяйственный магазин, замок купить.
У Павлуши, конечно, денег не было. И тут я выдернул червонец из кармана. Как фокусник!
— Бери, Жора, и бегом, — сказал отец сыну. — Скажешь продавцу — французский замок…
— Во-о-о… — протянул Жора. — Я только что был в магазине, и опять беги.
— Так надо, сынок. — Отец забрал у него хлеб. — Беги быстрее, а то закроется.
Я понял Жору: кому охота идти в магазин, если здесь такое интересное творится!
Женя Гаркавый тем временем с выступа фундамента подпрыгнул, выставив вперёд и вверх руки, поймал первую ступеньку лестницы. Круглая железная палка, только намного тоньше, чем у турника. Раскачался — и хвать рукой за вторую перекладину, потом подтянулся — хвать за третью. Это он для форса, чтоб Галку удивить. А она и верно — даже рот разинула.
Чудачка, нашла чему удивляться. Я видел в цирке и не такой фокус: дядя на одних руках поднялся по канату под самый купол цирка, а ноги держал под прямым углом к канату. А Женя всего три перекладины одолел, а потом полез нормально.
Вот и окно Павлушиной спальни, третий этаж… Женя вытянул ногу как можно дальше, достал носком туфли подоконник. А правой рукой не за что ухватиться. Если бы хоть сантиметров на десять рука длиннее была! Или крюк какой… Зацепился бы тем крюком за раму форточки, и всё!
— О боже мой!.. — подошла бабушка с Мариной. — И этот себе погибель ищет!
Женя подвигал подошвой по жести, наклонился к окну раз, другой. И не схватился рукой — скользко! Подцепил задником туфли перекладину лестницы…
— Ловите! — махнул ногой.
Жорин отец не поймал: туфля отскочила от его рук и стукнула Марину по голове. Марина сморщилась, но не заплакала.
— Женя так и будет под небом висеть? — спросила она.
Никто ей не ответил, все смотрели вверх.
Женя попробовал стать на жесть в носке — плохо… Сорвал и носок, протянул босую ногу, пощупал. И отклонился назад решительно, начал слезать.
— Несчастный мальчик… — сказала, подойдя, профессорша и посмотрела на Павлушу.
— Да-а… Достаётся им одним, без отца, — подтвердила бабушка.
— Нога скользит: центр тяжести никак не перенести… — сказал Женя.
Я подумал, где у человека может быть центр тяжести, и фыркнул от смеха.
Галка повсматривалась в лицо Жени и сказала:
— Струсил?
— Сама попробовала б, если храбрая такая. Ногу не поставишь — скользит. — Женя спрыгнул с последней перекладины прямо на землю.
— И пробовать нечего! — Она стремительно забралась на выступ фундамента, взлетела, схватилась за первую поперечину лестницы.
— А-а, ты в кедах! Кабы я был в кедах!.. Резина снизу… — Женя прислонился спиной к стене дома и начал натягивать носок.
— Ладно, слезай! — крикнул Галке Жорин отец. — Сорвёшься — отвечать за тебя придётся. Лучше продолбим дырку в двери — небольшой урон.
Галка не слушала и лезла выше.
— Теперешним детям не то что чужим — и своим не укажешь! — говорила Жориному отцу бабушка. — Такие умники все стали, такие умники — хуже дураков.
Галка добралась уже до окна. И не примерялась нисколечко: шагнула на жесть подоконника, шатнулась туда всем телом — хвать руками за форточку!
— Хорошо ей, в кедах… — плюнул под ноги Женя Гаркавый.
Галка посмотрела вниз, показала Жене «нос» и просунула в форточку руки и голову, плечи… Сверкнули белыми подошвами кеды…
Мы с Павлушей бросились в подъезд.
— Ключи отдай! — остановил меня Женя, и я швырнул ему все связки.
Пока прибежали к Павлушиной квартире, Галка уже открыла дверь, встала на пороге и победно улыбалась. Но пришли мы, поднялся Жорин отец, а Жени Гаркавого не было. И улыбка Гали гасла, гасла, пока совсем не погасла.
Пошла Галка вниз хмурая. Павлуша ей даже спасибо забыл сказать.
— Схожу за инструментом, — объявил Жорин отец. — Пока принесёт новый замок, выну старый. Вот, Павлючок, сюрприз твоей матери будет, а? Не говори-и-и…
Где-то внизу, у подъезда, звали меня на два голоса бабушка и Марина:
— Женя, домой! Домой, Женька!
Бегу… Мне учить сегодня только одно стихотворение. Здорово!
Несчастливый червонец
После ужина бабушка повела Марину в свою комнату — укладывать спать. А папа позвал меня в спальню-кабинет:
— А ну, давай портфель сюда!
Я принёс.
— Тэ-эк-с… Ого! Ну, дружок, пора за тебя всерьёз браться… — И шах-шах — порвал тетрадки по математике и письму. Ещё по половине тетрадок было чисто, а уже новые надо заводить!
— Не пойду в школу-у-у! — посыпались из моих глаз слёзы. — Сами идите!
— Пойдёшь как миленький. И я схожу спрошу, чем ты занимаешься на уроках.
— А меня из школы выгонят за порванные тетрадки-и!
— Не выгонят! — не совсем уверенно сказал папа. — Иди умывай свои нюни — и за работу.
Я поднялся, завывая, как недавно Павлуша на лестнице.
Общая комната соединена у нас с кабинетом дверью — смежная. В общей комнате стучит швейная машина. Мама продолжает шить, не вмешивается — непедагогично спорить о детях при них же. А как только я вышел в коридор, мама сказала вполголоса:
— Иван, какая тебя муха сегодня укусила? Порвал бы хоть по одному письму, если так уж руки чесались. А задачки придётся снова решать, снова намажет.
— Если хоть одна помарка будет, ещё раз перепишет… — Папа грохнул стулом: наверно, подвигался ближе к столу.
Это была Жорина идея — сделать уроки на переменах, чтоб больше времени осталось на пещеру. Если б я знал, что так всё кончится…
Упражнение по письму я переписал хорошо, буква в буквочку. Даже самому понравилось. А папа посмотрел и ничего не сказал.
Обидно… Зачем тогда я так старался?
Когда я сделал один столбик примеров по математике, кто-то позвонил в дверь.
В кабинет через минуту вошла мама.
— Друг твой просит, чтоб вышел… Секреты какие-то.
Я вышел, и Жора сунул мне в руки пять рублей и пятнадцать копеек — сдачу с десятки.
— Вот, видишь, руки в масле… И замок был измазанный, и ключи — еле оттёрли. Четыре рубля и семнадцать копеек стоит.
Четыре так четыре… Я сунул деньги в нагрудный карманчик рубашки и захлопнул дверь перед его носом. Некогда с ним болтать. Небось у него целы тетрадки и по письму, и по математике.
Интересно всё-таки, сколько стоит новый замок? Ну, предположим, четыре рубля и семнадцать копеек… Так сколько тогда должно быть сдачи? Разве столько, сколько он мне вернул?
Я списал в тетрадку ещё один столбец примеров. В нём почему-то на один пример оказалось больше. А как в задачнике? Нет, в задачнике столбики ровные, как подрезанные. Что за чудо?
— Уснул? — отложил папа газету. — Что это за «десять р»? А «4,17» откуда взял? Дроби, да ещё десятичные… Во втором классе такого не проходят.
— Вот задал работу хлопцу!.. — не выдержала мама. — Ему уже спать пора.
Я сразу зевнул во весь рот. Вот видите, спросонок всё написалось. А спросонок не только «десять р» — любую чушь напишешь. Интересно, догадается папа, что Женя Гаркавый оставил тогда ту десятку мне?
Тр-р! — вырвал папа страницу из новой тетрадки по математике… Защипало глаза: третий раз надо задачки переписывать! А сколько уже раз за день слёзы?
Хорошо, что хоть про «десять р» не расспрашивает…
— А когда я стих… стихотворение буду учи-и-ить?.. — завёлся я опять.
— Ночь впереди. Мы ляжем спать, а ты иди на кухню или залезай в ванную и учи!
— Что ты говоришь, Иван! — опять не выдержала мама. — Поучай, наказывай, но не издевайся!
Папа промолчал.
Шлёпают тапочки — из ванной выходит бабушка. Ко лбу прилипли пряди волос, мокрые руки отставлены в стороны.
— Постирать постирала, а высохнет ли до утра? Это же надо додуматься: ковыряться в земле в школьном костюме! Сними рубаху, простирну заодно…
— Я встану пораньше, утюгом досушу. Обормот несчастный… Всей семьёй не можем на него настираться и насушиться, — сказала мама.
Стянул быстрее рубашку. Я мог бы и майку снять: меня уже бросало в пот от этих задачек.
В ванной, слышно, что-то звенит, падает в воду — тёх! тёх!
— О-о, да у него тут настоящая сберегательная касса! — слышится удивлённый голос бабушки.
Идёт быстренько сюда — и прямо к папе.
— Что это такое, Иван? — разжала она кулак перед его носом. На ладони лежала смятая, мокрая пятирублёвка и несколько медяков. — Ты знаешь, я не вмешиваюсь в воспитание. Но если по столько давать ребёнку денег, кто из него вырастет?
Папа поводил глазами с денег на меня, с меня на деньги.
— Откуда они? — В голосе грозные нотки.
— Из кармана выпали у Жени.
— Я у него спрашиваю: где взял деньги?
Я молчал, понурив голову. А что будешь говорить? Разве кого убедишь, что Гаркавый насильно всучил мне эти деньги? Такое у взрослых, наверно, не бывает, чтоб насильно… Отец не поверит. И разве я виноват, что так случилось? Я же не просил у Жени эту десятку. Я даже забыл о ней! Если б сразу вспомнил, то отнёс бы Гаркавому… Зачем, чтоб он расплачивался за… того кота в мешке… Морскую кошку.
— Язык проглотил? — В голосе отца зазвенела сталь.
Что-то с ним сегодня случилось. Никогда раньше таким не был. Может, на работе неприятности? Может, его рационализаторское предложение не приняли?
— Женичек… — пришла к нам мама, — Женик, скажи мне, только по-честному. Ты ведь взял эти деньги из моей сумки, да? Там, кажется, была пятёрка, а теперь нет.