— Вот… И стойте как статуи минут десять. Потом на стол положите. Да сними ты котурны! Чем это он, думаю, всё время грохает…
Вася взмахивал ногами, сбрасывая котурны, и вздыхал на всю кухню. Словно от сердца их отрывал.
Туловище эрпиду облепливали бумажками все вместе — и Левон Иванович, и я, и Жора. Управились как раз тогда, когда Серёжа кончил возиться с головой. Дядя зажёг две конфорки на плите. На одну поставил чайник, а возле другой положил голову и туловище эрпида.
На кухне стало не продохнуть от жары и разных запахов. Зачем ещё дядя Левон греет воду? Что мы будем с ней делать?
— Так-с… Положим куклы на окно. А теперь уберём здесь немного, и на сегодня — всё…
Но мы Левону Ивановичу ничего не дали делать. Сами убрали газеты, мусор, помыли пол на кухне и в ванной. Пока умывались сами, на кухне произошло чудо: стол словно застелили скатертью-самобранкой. На нём появились ваза с печеньем, сахарница, чайничек и чашки с золотыми полосками. Посредине стола нежно розовел малиновый конфитюр в стеклянной банке.
— Молодцы, поработали на славу, — говорил Левон Иванович, заваривая свежий чай. — Но работы у нас теперь будет всё больше и больше. Придётся собираться чаще — через день, а то и каждый день…
Всего две табуретки на кухне, и потому кто стоял, кто сидел, но все пили вкусный чай с душистым конфитюром и болтали о чём угодно. И никто нас не одёргивал, никто не утихомиривал. И сам Левон Иванович много рассказывал о работе в театре, вспоминал всякие смешные случаи и первым хохотал над своими шутками.
А кончили пить, дядя подошёл к окну — шарах! Шарах! Разломил пополам гипсовые болванки. Получились как бы скорлупки гигантских грецких орехов — с такими же фигурными выемочками и бугорками внутри.
— Та-а-ак… — осмотрел формы Левон Иванович. — Всё в норме. Можете брать свои скульптуры на память… — И он подал Таньку Павлуше, а мне — Ваньку. — По внутренней стороне этих форм будем выклеивать куклам головы. Половинками…
Неохотно распрощались мы с дядей Левоном.
— Можно, я у вас буду ночевать? — спросил Вася.
Левон Иванович улыбнулся.
— Нет, дорогой мой, там уже тебя родители ищут… Ты лучше почаще ко мне заходи. Хлопец ты понятливый, будем работать вместе.
Счастливчик Вася… Если б нам не ходить в школу, мы бы тоже пропадали у него целыми днями.
Но ничего не поделаешь. Надо в школу ходить и учиться хорошо. Иначе Левон Иванович может махнуть на нас рукой. Разве мало детей в соседних домах? Полслова скажи — вмиг набегут…
…Я уже засыпал, как вдруг пришло в голову: эрпида ведь мы заклеили бумажками со всех сторон! А как достать изнутри те колодочки с пластилином? Они же будут мешать! О-ё-ёй, как же дядя Левон об этом не подумал?!
«А может, это сморчок?»
У дяди Коли — Николая Николаевича — отпуск. Я сам об этом догадался: разве может человек в будний день, если он не пенсионер, с утра ковыряться в машине? И Женя ему помогает. А может, не так помогает, как мешает? Николай Николаевич то посмотрит на мотор, то распрямится — на Женю. И что-то говорит ему, говорит, даже пальцем грозит. Может, он лазил в машину сам и что-нибудь испортил? А может, отправляет Женю, чтоб быстрее садился за уроки?
Нет, наверно, собираются куда-то ехать… Выбегу, вдруг и меня возьмут с собой, как тот раз на рынок!
Перепрыгивая через ступеньки, пулей лечу вниз.
И только подбежал — замолчали. Ни один ничего не говорит, ни другой.
Лицо у Жени красное, нахмуренное, у дяди Коли — суровое и бледное, только шрамы горят, полыхают.
— Ну хорошо, я — «без клёпки в голове»… Я — «мог сам взлететь и детей подорвать», как ты говоришь… — выкрикнул Женя. — Но ты ведь тоже рисковал, когда горящий самолёт сажал! И ты мог взорваться в любую секунду!
— Сравнил! У меня другого выхода не было. И штурман, и стрелок-радист ранены… Бросить их вместе с самолётом, свою шкуру спасать? — Дядя Коля грохнул капотом, начал вытирать тряпицей руки.
— И у меня выхода не было! — почти кричал Женя. — На кого я мог оставить снаряд! Ты бы доверил вот ему? — ткнул Женя мне в грудь пальцем.
— Не выкручивайся… Ты говорил, что Галка там была…
— Галка… Галка… — не захотел о ней говорить Женя.
— Надо всегда иметь мужество признать свою ошибку. Ты же не на войне был! Это на войне иногда всё решают доли секунды… И у тебя не пылал самолёт, не лопалась от жары кожа на лице! Мог бы утопить тот снаряд где-нибудь на мелком месте, а сам бегом в военкомат…
— А-а, легко тебе говорить! Я тогда чувствовал себя не лучше, чем ты в самолёте… — Женя повернулся, чтоб идти домой.
— Стой! Вернись сейчас же… Садись в машину! — приказал Николай Николаевич. — Хоть ещё раз покраснеешь, в военкомате.
— А чего мне краснеть? Я делал всё честно. — Женя медленно возвратился к машине.
— «Честно»!.. — повторил с издёвкой Женин отец. — «Честно»! Лишних забот ты испугался, вот что! Хотел поскорее избавиться от этого снаряда. А на него может и теплоход напороться…
— Не напорется, там глубоко!
— …и землечерпалка, которая дно углубляет. Видишь, насколько ты сразу усложнил задачу: теперь не просто сапёр нужен, а сапёр-водолаз. Легко, думаешь, такого найти?
— Я так не думаю…
— Вот-вот, не думаешь. Садись! А если б подумал, что Неман не ручеёк, не так легко отыскать тот снаряд, то не делал бы глупости.
— Я помню, где. Покажу…
Ни Женя, ни Николай Николаевич даже не смотрели в мою сторону, я был лишним при разговоре…
Стукнула дверка — сначала правая, с Жениной стороны, потом левая. «Москвич» газанул с места, поехал не на нашу улицу, а круто развернулся и мимо гаражей, через чужой двор двинулся на Партизанскую.
Я забыл даже, зачем к ним выбегал. Я сразу помчался домой, рассказать бабушке об услышанном. У меня ещё гудело в ушах от голосов дяди Коли и Жени, стояли перед глазами их взволнованные лица.
Это же такой герой Женькин отец, такой герой! Ничего, что нет на груди Золотой Звезды…
И всем ребятам расскажу. Как летел Николай Николаевич бомбить фашистов. Как подбили его самолёт, ранили двух дяди Колиных товарищей… Пылает самолёт, выбрасываться с парашютом надо, а Николай Николаевич летит, «тянет» на свою территорию. Чтоб сесть и успеть товарищей вытащить, пока самолёт не взорвался: они не могли сами выпрыгнуть с парашютом… Горел уже заживо дядя Коля, кожа на лице трещала, а штурвала из рук не выпускал, вёл самолёт! И посадил машину, спас людей…
Потому на лице у него такие страшные шрамы…
Я застал бабушку уже у порога: собралась идти в магазин. Выпалил всё одним духом.
Бабушка выслушала, вздохнула и сказала:
— Говорят, его лечили целый год. Десятки операций врачи делали, кожу пересаживали на лицо. — И вдруг спохватилась, погрозила мне пальцем: — Ты смотри у меня, не вздумай лезть к Николаю Николаевичу с расспросами!
— Не! — круто повернул я назад. Бабушка ещё звенела ключами, а я уже был на первом этаже.
Расскажу своим дружкам про Николая Николаевича и тоже помахаю перед носом, чтоб ни-ни…
Рассказал, и всем сразу захотелось увидеть дядю Колю. Но мы так и не дождались его, надо было идти в школу. Зато после уроков долго околачивались возле «Москвича». Может, какая помощь нужна? Может, подать что? Или куда сбегать?
Ай-яй-яй, месяц почти прожили в одном доме, а только сейчас узнали такое!.. Просто удивительно: если не очень хороший человек, он сразу бросается в глаза. А такой…
И назавтра с утра мы торчали возле «Москвича» дяди Коли. Одного Васи с нами не было, пропадал, наверно, у Левона Ивановича.
Кончил осматривать машину Николай Николаевич, и из дому вышла его жена, Женина мама. С корзинкой в руке и спиннингом. Я ни разу ещё не видел Женькиной мамы. Она болезненная, бледная и почти не выходит из квартиры.
Уселись Гаркавые и уехали куда-то на лесное озеро. На разведку: как там грибы, как рыба?
Они уехали, а мы почувствовали, что нам стало скучно, стало чего-то не хватать. Все разошлись искать Васю, а меня позвала бабушка учить уроки.
Бабушка стояла надо мной как привязанная, пока я не сделал все уроки. Это, наверно, Мария Сергеевна просила так мне помогать.
Выбежал я опять во двор: нигде никого. Пусто!
У Ивана Ивановича открыт гараж. Видно, как ходит Дервоед вокруг своей машины, стёкла протирает. И студент с ним — тот, что сидел на крыше гаража в пляжной шапочке и джинсах, достраивал гараж. Сегодня парень сверкает всеми цветами радуги: голубая тенниска, розовые и блестящие расклёшенные штаны, на голове жёлтая шляпа. Ковбойская, надо думать: поля огромные и свёрнуты над ушами в трубочки, верх приплюснутый.
Я обежал вокруг дома. Может, хлопцы опять в овраге ковыряются? Но там было пусто, не было и оврага. Склон выровняли, заложили квадратиками дёрна. Каждый квадрат прибит колышком.
Куда они подевались?
Возвратился во двор, и тут вышел из подъезда Павлуша. Никто его никогда не гонит садиться за уроки, сам делает.
— Наверно, у дяди Левона они, — подошёл я к нему.
— Нету! И самого его нету. Я стучал, — сказал Павлуша.
Вот так новость! Что они, сквозь землю провалились?
Мы шли вдоль стены и ломали голову: где искать компанию? И вдруг услыхали глухие голоса. Как из-под земли! Прислушались — из подвала!
Ткнулись в окошко, а там уже рама со стеклом, голову не просунешь. Побежали к подъезду.
В подвале светло, горят лампочки. К тому окошку, через которое я летел кувырком, три раза направо свернуть и раз налево. Тогда, когда я выбирался, мне надо было не вправо повернуть, а влево, потом раз вправо и три раза влево. Проще простого.
Что мы здесь увидели!
Сидит на глиняной трубе Серёжа. На коленях у него лежит обсыпанная крошками булки Мурка, мурлычет песенку. Около кошки трое котят: толкают лапками в Муркин живот — правой-левой, правой-левой… Сосут! Малюсенькие, как мыши. И слепые! Один котёнок жёлто-белый и два серых.
Мы сразу присели на корточки возле Мурки, начали гладить её и котят. Мы не смотрели, чего это там дальше топчутся возле труб Вася, Жора и Левон Иванович.