Я замахал руками, словно хотел сделать Маринино «мах, мах!», и сел на пол, на что-то мягкое и мокрое…
Теперь мне было всё равно. Мы были с Мариной с ног до головы в сладкой, вкусной, питательной каше.
— Слушай, посмотри в кружку… — Голос мой жалостно задрожал. — Нету больше?
Марина постучала кружкой об пол.
— Есть немного…
— Выскреби, дай мне.
Марина начала выскребать и с большой охотой кормить меня из ложечки.
Кормила и приговаривала:
— Не спи за столом! Не мотай головой, ты не лошадь!.. Не чавкай — ты не свинья! Поставлю в угол!
В это время послышался звонок в дверь. Марина бросила мне на колени кружку и необлизанную ложку, побежала открывать.
— Мамочка, я тут Женьку покормила! А сейчас поведу умою!
Что было потом, когда мама увидела, какие мы и что делается в квартире, я рассказывать не стану. Представьте сами.
Что ни придумаете — всё будет правда.
Мы идём в разведку
Дождь лил весь вечер. Ночью грохотала гроза. Но я не боялся — привык! Вчера, когда возвратилась мама, потом бабушка с собрания, а потом папа, — грома было достаточно. Хорошо ещё, до «молнии», до ремня не дошло.
Когда я вышел утром во двор, Вася и Жора пускали по лужам кораблики. Серёжа держал под мышкой мяч, а Павлуша — своего брата Генку. Не под мышкой, а так — за руку. В субботу малыша забирают из круглосуточного садика, в остальные дни Генка домой не ходит.
Левон Иванович стоял возле камня-валуна, держал фанерный щиток на длинном колышке и смотрел по сторонам, искал что-то. Фанера с палкой смахивала на лопату, которой зимой чистят снег.
Мы подали дяде Левону четыре камня. Он выбрал один и вбил палку в землю. Достал из кармана трубочку бумаги, развернул и прикнопил к щитку.
Мы так и ахнули!
На бумаге всеми красками сверкал наш будущий сквер. Один только камень-валун и узнали. А за камнем были нарисованы посыпанные жёлтым песком дорожки, вдоль них росли кусты. Были и скамьи, и песочница малышам, и беседка, и клумбы с цветами, и много-много деревьев. Под деревьями закрашено светло-зелёным — трава.
— Ну что, нравится? Пусть все знакомятся с проектом, а вечером будем копать ямки. Завтра, в воскресенье, должны привезти деревья и кусты.
К камню прислонён жёлтый плоский ящик с ремнём и пригнутыми к боку алюминиевыми ножками. Дядя Левон повесил ящик на плечо, поднял руку. Мы сразу вспомнили о нашей клятве и тоже поподнимали руки.
— Ну, «артековцы», кто со мной на Неман, в разведку?
На Неман захотели идти все. Мы за ним даже на край света пошли бы. Уж очень Левон Иванович нам нравился.
— Это у вас в ящике куклы? — догадался я.
— Нет. Краски, кисти, бумага. Этюдник это. Попробую на берегу написать этюд.
Никто не понял, как это «писать этюд». Жора спросил:
— А разве вы художник?
— Молодой человек, я — артист. А это — просто так. Учусь…
— А разве старики учатся? — удивился Серёжа.
— Гм, гм… Разве я такой уж старый, что и учиться нельзя? Человек должен всю жизнь учиться — то одному, то другому.
Пока мы так разговаривали, вышли со двора на улицу. А наша улица Мира интересная — не улица, а только половинка её: нет второго ряда домов! Все дома на улице стоят в один ряд и смотрят на нижние улицы и на Неман. С четвёртого, нашего, этажа даже воду можно увидеть.
Там, где должен быть второй ряд домов, обрыв. Внизу, под обрывом, огороды и улица с одноэтажными деревянными домами, за той улицей, на этаж ниже, ещё одна такая же улица, и только потом Неман. Если положить доски с нашей улицы на крыши домов первой нижней улицы, будет ровно-ровнёхонько.
Мы немного постояли, посмотрели с улицы вниз и во все стороны. Дядя Левон сказал, что когда-то Неман плескался у наших ног, прямо под обрывом. Все эти домики с садами внизу, и пристань за ними, и деревообрабатывающий комбинат левее, напротив школы, стоят на дне былого Немана. Вот это была река! Километр в ширину, не меньше.
Наша улица одним концом поднимается в гору, к школе, второй конец тоже поднимается и упирается в старый город. Оба конца на горках, а возле нашего дома низина, и вся дождевая вода мчится сюда. Песка за ночь нанесло, щепок, мусора — весь асфальт укрыт!
Дядя Левон смотрел на застывшие струи песка на асфальте, двигал бровями… И вдруг быстро направился через дорогу.
— Ах ты мать родная!.. Ай-я-яй…
Мы тоже перебежали через асфальт и увидели, что наделала за ночь вода. Поток выломал цементные плиты бордюра, и вода хлынула с асфальта вниз по обрыву. Ров вырыла — с головой можно спрятаться. Чей-то огород внизу до середины занесло песком.
Краешек асфальта навис над рвом, на дне его две цементные плиты валяются…
Левон Иванович обернулся — к какому дому подбирается ров? К нашему! А Вася прыг тем временем на провисший асфальт, а потом ещё раз ногами — грох! Мы хлоп-хлоп глазами, а Васи — нет!.. Только что-то загудело, и по дну рва покатились обломки асфальта, камни мостовой…
Дядя Левон склонился над рвом:
— Что, испугался небось? Берись за мою руку!
Но Вася за руку не схватился, а выбежал из конца рва, где края пониже, и вскарабкался по зелёному склону к нам.
— Ух, здорово! — почёсывает спину. А сам белый от страха!
— Не надо, ребята, помогать дождю. Ещё два ливня — и вся наша улица в тартарары провалится. А там и к дому ров подберётся…
— И дом перевернётся?! С людьми?! — испугались мы.
— Не допустим этого! Задавим гидру в зародыше. Обождите меня, я пойду позвоню куда надо. Э-э, а что ж вы руки — забыли? Всем поднять!
Ждали мы, ждали дядю Левона — нет. Устали руки, и мы вместо правых подняли левые. А тут и Левон Иванович вернулся, забедовал:
— Суббота… Выходной! Никуда не смог дозвониться. А тут каждый час дорог!
Мы начали с ним искать ливневый колодец. Нашли его напротив угла соседнего дома и не в самом низком месте. «Просчёт проектировщики допустили…» — заметил Левон Иванович.
Колодец был весь, по самую решётку, занесён песком.
— Без специальной лопаты и не вычистишь! — вздохнул дядя Левон.
А если бы нашлась лопата, так что — тут же начал бы откапывать?!
Ну и Левон Иванович!
Он уже неохотно шёл с нами к школе, всё думал, наверно, о том колодце. И не замечал, что мы опустили руки.
Совсем немножко осталось до школы, и кончились на первой нижней улице домики, сошли их огороды в клин. В этом месте с нашей улицы вела вниз по скату широкая деревянная лестница с перилами. Длинная, на середине даже площадочка сделана — отдыхать.
Сошли мы вниз, а тут и забор деревообрабатывающего комбината. За ним — несколько низких, закопчённых и запылённых строений, высокая труба, горы опилок, досок, брёвен… Забор длинный, влево тянется почти до окраины города. Между столбиками забора большие пролёты, на каждом висит голубой лист фанеры с большой белой буквой посредине. Одна буква — на целый лист! Мы шли вдоль забора и вслух читали:
— !АДУРТ ЬТСОНЬЛЕТИДОВЗИОРП ЕТЙАШЫВОП
Одно только слово АДУРТ запомнили.
— Дядя Левон, это по какому написано — АДУРТ? — спросил Павлуша.
— Не может такого слова быть! Где написано?
— А вот, на заборе…
Левон Иванович отошёл подальше от забора, на другую сторону улицы — не прочёл. Пошёл назад вдоль забора, читая по одной букве:
— ПОВЫШАЙТЕ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ТРУДА! АДУРТ — это «труда». Вы не с той стороны идёте.
Пошли мы по улице дальше, а Левон Иванович всё качал укоризненно головой и говорил:
— Ай-я-яй, до чего глупо могут делать взрослые люди! С самолёта надо их ребусы читать!.. И разве рабочие только в одну сторону ходят? А фанеры сколько израсходовали!
Забор комбината кончился. Не кончился, а повернул к Неману. И на этом заборе, что вёл к реке, тоже висели буквы, до ворот с домиком-будкой, и после проходной.
— Нет, не могу! Побудьте здесь, а я зайду, поругаюсь!
И дядя Левон исчез в той будке, что у ворот. А мы стояли и не знали, что нам делать.
Долго не было дяди Левона, наверно, ругался он не с одним человеком.
И я, и Жора, и Павлуша по два раза прочли буквы, что были на этом участке забора. Когда бежишь к Неману —
,ЫЦИНТОБАР И ЕИЧОБАР
когда назад —
РАБОЧИЕ И РАБОТНИЦЫ,
А вместе с теми, что на первом заборе, — «Рабочие и работницы, повышайте производительность труда!» Наверное, все, как только кончат работу, бегут сначала к Неману, и уже оттуда идут вдоль забора и читают этот призыв.
Пропал дядя Левон, забыл, куда мы и зачем шли…
Я подошёл к забору и стал на четвереньки, Павлуша возле меня во весь рост, и Серёжа вскарабкался вверх, как по ступенькам, — посмотреть, что делается за этим высоким и плотным забором.
Он смотрел и мычал, а нам ничего не говорил. Павлуша дёрнул плечом, чтобы сбросить его, пусть и другой кто посмотрит. А Серёжа не захотел спускаться, ещё сильнее уцепился за верх забора. Тогда Павлуша ступил в сторону, и Серёжа повис на руках, загрохал ногами по забору.
Мы опять стали лесенкой, и наверх забрался уже Вася. Но только он схватился руками за забор, Павлуша из-под него — верть! Двое уже висят, болтают ногами…
— И я хочу посмотлеть!.. — захныкал Генка.
Но мы даже не обратили на него внимания. Жора лезть наверх не захотел, и мы нашли себе дырочки, начали смотреть, что делается во дворе завода.
А там ничего не делалось. Вровень с забором лежали в клетках-штабелях доски и брусья, и ничегошеньки не было видно.
Гоп! Гоп! — попадали вниз Вася и Серёжа, и мы пошли по улице к окраине. Последние деревянные домики — и конец города, пустырь, молоденькие, в пояс, сосенки и ёлочки — посажен новый лес.
Школа осталась слева и сзади, высоко на обрыве. На самом краю обрыва какие-то дяди разбирали последний домик и сарай из досок, сбрасывали под откос хлам, вроде бы расчищали дорогу большому городу.
Мы постояли, посмотрели, как нагружают доски на грузовик. Около машины размахивал палкой толстенький человечек в шляпе. Мы узнали — Иван Иванович Дервоед. Только зачем ему эти старые доски?