Она двинулась вдоль границы леса, прочь от приливной зоны и Отравленной реки. Колеи опять исчезли. Она попыталась представить время, когда эта река была чистой и манила к себе куликов и скоп. Тогда, присмотревшись, она увидела бы, что рыбы здесь столько, что от нее бурлит вода и брызги от хвостов долетают до берега. Как было в книжке, которую взял с собой кто-то из них. О первопроходцах, только других, которых после высадки на берег первыми встретило множество незнакомых животных. Тогда в воде кипела жизнь, а суша кишела четвероногими, и всем хватало всего. Эту историю им рассказывали по вечерам у костра. Именно в нее Агнес было труднее всего поверить. Она пыталась верить во все. Так велела ей мать.
Ее мать была лучшей рассказчицей в Общине, хотя рассказывала что-нибудь реже всех. Но она знала о магии неожиданного, будь то в рассказе или в реальной жизни. Агнес помнила, как в свой последний день рождения, проведенный в Городе, она проснулась в сумерках; изгнанное солнце заглядывало в щель между задернутыми шторами. Спросонья ей показалось, будто на тумбочке у кровати что-то блеснуло. Простая и маленькая белая коробочка. Внутри угнездился в вате кулончик – бабочка, оранжевая с шоколадным, с золотистыми каемками. Бабочки вымерли, но Агнес знала про них из старых книг, которые мать показывала ей. Более изящной вещицы она еще никогда не видела, но что в первую очередь очаровало ее, так это ее появление – неожиданное, как по волшебству. Где-то в глубине души она понимала, что это ее мать наверняка прокралась в комнату глубокой ночью, чтобы кулон уже был на месте к тому времени, как она проснется. Но, выйдя из комнаты, Агнес не поблагодарила мать, и мать ни словом не упомянула о подарке. И словно не заметила его, поблескивающего на шее Агнес. Мать безмолвно поддержала начатую ею игру, в которой подаренное украшение было настолько особенным и значительным, что его не следовало даже видеть. Только чувствовать его прикосновение к шее. Пока кулон был у нее, Агнес делала вид, что это дар из другого мира. Оттуда, где все вокруг чудесное, очаровательное и изящное. И мать позволяла ей.
Когда она потеряла кулон-бабочку в Дебрях, он стал первой из пеней, уплаченных Общиной.
Шагая вдоль берега, выходя на очередной высокий мыс и покидая его, они наткнулись на несколько старых кресел, расставленных кружком возле ямы, предназначенной, должно быть, для костра. Это углубление было обложено по краю камнями, но огня в нем уже давно не разводили. Вокруг кресел были разбросаны консервные банки, и дети подняли их, стали вертеть в руках, не подозревая об опасности ржавчины и зазубренных краев. Взрослые тоже о ней не вспоминали, пока Брат не порезался и детей не заставили бросить новые игрушки. Долго ли они здесь пролежали, кто их оставил? Нерадивые Смотрители? Или в этих местах забыли восстановить дикую природу? Рабочие, сбежавшие из Лесных Угодий? Но это никак не могли быть беглецы из-за Отравленной реки. Разве сумели бы они перебраться через нее?
– Порой кажется, будто цивилизация на расстоянии половины дня пути отсюда, – сказала Дебра, разглядывая ограду.
Взрослые серьезно закивали. Агнес знала, что те же чувства испытывала ее мать. Почему мы вообще здесь? Какой в этом смысл? От детей таких вопросов она не слышала никогда. Ответы были повсюду.
Рядом с поставленными в круг креслами они нашли сиденье для ребенка – из тех, которые родители могли повесить на локоть или закрепить в машине, когда от машин еще был толк.
– Детское автокресло, – вспомнила Дебра. К ручке кресла была привязана записка маркером на ламинированной карточке, слегка смазанная, но различимая: «Ее зовут Рейчел. Пожалуйста, позаботьтесь о ней». Но Рейчел в кресле уже не было. Их плечи снова поникли, придавленные тяжестью большого мира.
Агнес насторожилась, подняла глаза и нос, обвела внимательным взглядом все, что могла. Остальные тупо обступили пустое и мрачное предзнаменование, словно гадая, куда они идут и что их ждет.
– Эй, вы там! – послышался голос.
Над ними, в верхней точке очередного мыса, ногами в обеих колеях стоял незнакомый мужчина в темно-синем спортивном костюме и жилете для сафари с карманами, откуда торчали бинокль, ножи, какая-то книга о птицах и дождевик-пончо. Ружье со взведенным курком он держал на изготовку. Он поднял руку и помахал, не отрывая глаз от прицела.
– Вся банда здесь, – крикнул он. – Мы прямо за этой горкой.
Члены Общины уже успели выхватить ножи. Медлить они не стали ни секунды.
Неизвестный опустил ружье и вскинул брови.
– Вас предупредили, что вы встретитесь здесь с нами?
Члены Общины медленно разжали пальцы, повернули головы и уставились на Карла, губы которого превратились в тонкую, как бритвенное лезвие, линию.
– Мы же новобранцы, которых вы должны принять, – подсказал неизвестный.
Они заморгали.
Хуан забормотал:
– «Место приема»… – Он встряхнул головой. – Место приема? – Он разозлился. – «Приема» – имелось в виду «приема людей»?
– Я думала, это нам выдадут какой-нибудь гребаный рис, – сказала Дебра.
– Могли бы дать указания поконкретнее, – заметил Глен.
– Блядь, – высказалась Вэл.
Агнес посмотрела на Карла, который, как ни странно, притих. Он смотрел на неизвестного и поглаживал подбородок.
Мужчина в спортивном костюме приставил ладонь козырьком ко лбу и пригляделся к ним. Потом ликующе вплеснул руками.
– Нет, ну это ж надо! – воскликнул он. – У вас чугунный котел, который я вам послал!
Их стало двадцать. Опять.
Все Новоприбывшие входили в список ожидания. Список, о котором Община никогда раньше не слышала. Список, который за годы разросся с нескольких имен до сотен, потом тысяч, потом десятков и наконец сотен тысяч. А может, и больше. Так говорили Новоприбывшие.
Еще сказали, что поначалу их везли автобусом к другому входу – к какому-то Нижнему, или что-то в этом роде, по дороге, которая проходила через территорию Рудников, но там начались какие-то беспорядки, их вдруг развернули и повезли в другое место.
Сказали, что после еще одной долгой поездки на автобусе им завязали глаза, высадили на безлюдной пристани, перевезли на небольшой моторке, вывели на берег и разрешили снять повязки только после того, как шум удаляющейся моторки утихнет.
Сказали, что здесь, на этом берегу, они пробыли уже некоторое время. Может, несколько месяцев. Раньше у них был календарь.
– Но вы его сожгли, – заключил Карл.
– Ага, – подтвердил мужчина в спортивном костюме. Именно он много лет назад прислал им Чугунок. Он сказал, что его зовут Фрэнк.
Они объяснили, что когда их высадили на этот берег, у них были и часы.
– Но они сломались, – сказал Карл.
Фрэнк кивнул, довольный тем, что кому-то понятны странные факты их новой жизни.
Обведя взглядом свою группу, Фрэнк с сожалением добавил:
– Вначале нас было на два человека больше.
– Но они умерли. – Карл махнул рукой. – Не беспокойтесь, так бывает.
– Не вините себя, – мягко добавил Глен с сочувственной улыбкой.
Карл закатил глаза.
– Надо объяснять, что с ними случилось? – спросила одна из женщин, одетая в рваную юбку с рисунком под звериную шкуру и блестящие босоножки.
Карл нахмурился.
– Нет.
Новоприбывшие явно вздохнули с облегчением и еще больше поразились: обрадовались, что их не станут винить, но остались со своим горем наедине и не знали, что с ним делать. Община настороженно следила за ними взглядами. Они не рассчитывали найти новых людей с их новой блажью. И с новым горем. Они просто шли, куда им было велено. А теперь все изменилось.
Пока продолжалось знакомство, Агнес внимательно изучала новых людей. Отмечала, что они кажутся ей и чужими, и вместе с тем знакомыми. Дюйм за дюймом придвигалась к ботинку одной из девочек, просто чтобы понюхать его. Ботинок был белым и мягким, как вата. Ушки и язычок придавали ему сходство с ящерицей. Шнурков в нем не было. А она думала, во всех ботинках есть шнурки. Она отчетливо помнила, как открыла какой-то шкаф и оттуда потянуло запахом. И поняла, что это пахнет ботинками. Но она подобралась слишком близко, и девочка с ботинком пнула ее. Девочка была постарше Агнес, она следила за ее приближением. И оскалила зубы, но женщина рядом с ней шлепнула ее по руке, и девочка нарочито взвыла.
– Не отвлекайся, Патти, – одернула ее женщина. «Явно ее мать, – подумала Агнес, – или другая родственница – очертания бровей у них были одинаково скептические».
Девочка потерла руку и набычилась, уставившись на Агнес и обвиняя ее в своих бедах. Потом попыталась подтянуть ногу поближе к себе и подальше от Агнес. Но Агнес уже ретировалась.
Мать девочки звали Патрисия, как она сама всем объявила, а ее дочь – Патти.
– То есть вы обе Патрисии? – уточнила Дебра.
– Я Патти, – захныкала девочка. – Просто Патти.
– А я просто Патрисия, – добавила мать Патти, закатывая глаза.
Другую девочку, с виду ровесницу Патти, звали Селестой. В волосах у нее была голубая прядь, на ногах – берцы, которые Агнес сочла самой практичной обувью во всей группе. У матери Селесты, Хэлен, одетой в рваную юбку и босоножки из тонких ремешков, ногти на ногах покрывал сверкающий золотой лак. Мать, похоже, стеснялась дочери, потому что стояла хоть и рядом, но чуть в стороне, обнимая себя руками, будто мерзла. И дочь, кажется, разделяла ее чувства, потому что отклонялась от нее в сторону Патти. Агнес заметила, как девочки коротко задели друг друга руками в знак солидарности.
Отцом Патти был Фрэнк. Он в основном говорил за всю группу.
Было в ней еще двое детей – маленький мальчик и девочка постарше вместе с их матерью. Мать звали Линда, мальчика и девочку – Ховен и Долорес. Детей, похоже, ошеломляло расстояние до горизонта, и они упорно опускали взгляд. Иногда девочка, Долорес, зажимала нос, будто до сих пор не привыкла к здешним запахам, хоть они пробыли здесь несколько недель, а может, и месяцев. Так сильно пахло сыростью и гнилью. И солью. Когда девочка на миг подняла глаза, Агнес поймала ее взгляд и сочувственно сморщила нос. Долорес робко улыбнулась, глядя в сторону Агнес, но мимо, будто не могла заставить себя посмотреть ей в глаза. Х