– Наверняка ты пробовала. Потому тебя и не было так долго.
– Не настолько долго, – возразила мать так, будто не могла смириться с истинной продолжительностью своего отсутствия.
– Тебя не было очень долго, – воскликнула Агнес.
– Агнес, – предостерегающе произнесла мать.
– Неужели ты по мне не скучала? – выпалила Агнес из-за стены, которой себя окружила.
– Конечно, скучала.
Агнес рывком села.
– Так как же ты могла?..
Мысль, которая раньше никогда не приходила ей в голову, вонзилась ледяным пальцем между глаз. «И я бы поехала». Агнес потратила столько времени, гадая, почему уехала мать, что не успела задаться вопросом, почему мать не схватила ее за руку, бросившись бежать. Не позвала «идем, идем» и не побежала не прочь от Агнес, а вместе с ней. Агнес не додумалась представить возможности этой жизни для себя, потому что не додумалась и мать. Думала ли она вообще?
Мать шикнула на нее и притянула к себе на колени.
– Иди обратно, – шепнула она и изо всех сил по-хозяйски прижала Агнес к себе. – Я люблю тебя сильнее, чем ты в состоянии понять, – сказала она. – Ради тебя я готова на все. – И почти зарычала: – Ты моя, – предъявляя права на Агнес как на создание, неспособное существовать без нее.
Агнес закаменела, отдернула руки и ноги, съежилась, отползла под угол шкуры и свернулась. Агрессивных прелюдий материнской любви она не желала. А хотела, чтобы ей потерли спину, погладили по щеке. Пошептали, уткнувшись в шею. Ласково взяли за руку. Хотела, чтобы не пришлось задавать вопросы. Или теряться в догадках. Хотела признаний, которых не пришлось бы требовать. Яростную любовь матери она ненавидела. Потому что яростная любовь долгой не бывает. Яростная любовь прямо сейчас означает, что потом любви не будет – по крайней мере возникнет такое ощущение. Агнес хотела нежную мать, способную любить ее совершенно одинаково каждый день. Она думала: «Нежные матери не убегают».
Мать не стала пытаться вновь завладеть ею. Только поглядела на Агнес и закрыла свои блестящие звериные глаза.
Агнес возненавидела свои мысли, которые не позволят ей вновь уютно свернуться рядом с матерью. Не дадут бросаться к ней, не задумываясь, не тревожась и не возмущаясь. Не разрешат ей забыть те клубы пыли, в которых скрылась мать. Но без нее Агнес снова задрожала. Утратят ли материнские прихоти свое значение хоть когда-нибудь? Ее усыпили пар напрасно пропадающего материнского дыхания и настойчивый стук собственного сердца.
Утром Агнес проснулась в тени. Солнце от нее загораживали Близнецы, на лицах которых читалось недовольство. Матери нигде не было видно.
– Идем, – хором позвали Близнецы.
Агнес потянулась, выбираясь из постели, и молча последовала за ними.
– Мы кое-что решили, – начала Селеста, когда они отошли на край лагеря.
– Да, – подтвердила Патти. – Мы решили, что с твоей матерью выходит какая-то путаница.
– Ты говорила, что она умерла. Как же вышло, что она не умерла?
– Я думала, что умерла, – объяснила Агнес.
– Ты наврала?
– Нет! – воскликнула Агнес. – Я думала, что она правда умерла, – снова пробормотала она.
– Ну, а ты рада, что все-таки нет? – спросила Патти.
Агнес задумалась о ночном разговоре, о том, как она расслабилась в материнских объятиях, как единственное прикосновение способно утешить, а его отсутствие – вызвать боль. Как она мерзла, просыпаясь одна. И не могла припомнить, чтобы ощущала такую же пустоту, пока мать отсутствовала все это время. Агнес согревалась сама. А теперь словно острее всего ощутила отсутствие матери именно тогда, когда до нее можно было дотянуться.
Она пожала плечами.
– Наверное. Не знаю. – Она помолчала. Близнецы тоже молчали. – Ваши мамы вас когда-нибудь бросали? – спросила она.
Патти помотала головой, и Агнес ей поверила.
– Ни в жизнь, – ответила Селеста. – Но не потому, что она меня любит. Просто слишком боится расстаться со мной. И терпеть не может что-нибудь делать сама. Даже к яме с дерьмом не в состоянии сходить одна.
– Правда?
– Да. Днем приходится мне ходить с ней.
– А если тебя нет рядом?
– Может, находит еще кого-нибудь, но, если честно, по-моему, просто терпит. А по ночам… – Она умолкла. – Зря я разболталась.
– О чем?
– Она просто писает прямо возле своей постели.
– В спальном кругу?
– Ага. Будит меня, чтобы я покараулила, потом заворачивается в какую-нибудь шкуру и приседает. Смехота.
– Какая гадость, – заныла Патти.
– Ее еще никто не застукал?
– Один раз. Она уже заползла обратно в постель, как вдруг кто-то говорит: «Ай-яй, нехорошая Хэлен».
– И кто это был?
Селеста закатила глаза.
– Карл, кто же еще.
– Бе-е… – выдохнула Патти, подступая ближе к Селесте.
– А утром он что-нибудь сказал?
– Наверное. Мама точно трахнулась с ним, вот он и не стал возражать.
– Что?! – взвизгнули Агнес и Патти.
– Ну да, – подтвердила Селеста. – Они трахаются вовсю.
– С Карлом? – переспросила Агнес.
– Да Карл с кем только не трахается.
– С моей мамой – нет, – возразила Патти.
Селеста вскинула брови, переглянувшись с Агнес.
Некоторое время они шли молча.
На плечо Агнес легла рука, Селеста подстроилась к ее шагу и наклонилась к ней.
– У нее наверняка были свои причины, – сказала она и пожала плечами. – Ведь так?
Агнес повторила движение плечами.
– Наверняка.
Близнецы привели Агнес к недавно найденному месту, которое прозвали Пятачком, – с красивым видом и мягкой порослью травы, похожей на пушистое одеяло. Это место принадлежало Маделин, но Близнецы об этом не знали, и Агнес не стала им объяснять. Они бы только ужаснулись и перестали бы приходить сюда. А Агнес считала, что Маделин не повредит компания.
Джейк был уже там, прислонился к камню, подсунув под голову заячью подушку, которую она ему сшила. Заметив это, Агнес улыбнулась. Подушки выглядели здесь нелепо, впрочем, как и он сам в каком-то смысле. Его черные джинсы снизу истрепались в лохмотья. Но Агнес помнила, что почти так же они выглядели, когда она впервые увидела Джейка. Это были не следы испытаний, а стиль. Верх его парусиновых высоких кедов был по-прежнему идеально отогнут, белые резиновые мыски – по-прежнему белые, хоть он и проходил в этой обуви много-много сезонов. Челка быстро отрастала. Еще немного – и придется снова предлагать подстричь его. Агнес покраснела.
Им не разрешалось делать из меха лишние вещи. Он должен был служить только для тепла. Для шапок и подкладки варежек. Или чтобы оборачивать его вокруг шеи или талии в самые холодные дни. Этого зайца она поймала, потому что он был хромым и трясся в зарослях полыни. Один. Прыгнув вперед, она схватила его за уши, когда он бросился наутек и запутался в узловатых ветках. Он был еще слишком молод, чтобы знать, как надо удирать. Агнес терпеть не могла ловить живность вот так. Это было несправедливо. Не настолько она плохой охотник, и она считала, что звери заслуживают шанса стать лучше. Мало того, охотиться на молодую добычу – это против правил. Но зайца, по-видимому, бросили его мать и остальной выводок. Поэтому казалось, что поймать его вот так и быстрым движением свернуть ему шею будет гораздо гуманнее любого другого исхода, который мог быть ему уготован.
Ей следовало сдать мех во владение всей Общины, и мясо тоже. Но она оставила себе и то, и другое. Джейку она объяснила, что подушку он должен прятать. Было приятно иметь с ним общий секрет. И вместе с тем приятно вместе нарушать правила. Так что он доставал подушку, только когда отходил подальше от лагеря. Только в присутствии Агнес и Близнецов. Подушка была мягкая, и Агнес нравилось смотреть, как он касается ее щекой или рассеянно поглаживает, рассказывая ей, что интересного повидал за день, или когда хочет вспомнить Город, потому что из всех Новоприбывших он, похоже, сильнее всего скучал по прежнему дому.
Они уселись в кружок, Джейк достал свою сумку. Вытащил кожаный мешочек, развязал тесемки и отдал Патти.
– Каждому по кусочку, – напомнил он.
Патти вытащила ломтик вяленой зайчатины и передала мешочек Селесте.
Селеста заглянула внутрь.
– Тебе самый большой достался, – пробормотала она. Выбрала себе кусок, нахмурилась и передала мешочек Агнес. Когда мешочек вернулся к Джейку, он посчитал остатки.
– Еще четыре штуки, – объявил он, взяв одну себе. – По-моему, пора пополнять запасы.
Тот хромой заяц стал первым. Потом они поймали еще двух, высушили мясо, задубили кожу. У Близнецов тоже появились тайные подушки. Но они хранили их в тайном месте.
– Кто хочет проверить ловушку? – спросил Джейк, пока они задумчиво жевали мясо.
Селеста ответила:
– Я схожу.
Она поднялась и скрылась в густых кустах, где они устроили ловушку, изготовленную Агнес из нескольких веток и плоского камня.
Несколько минут спустя послышался шорох и шаги.
– Попалось? – спросила Агнес.
– Что попалось?
Все обернулись на новый голос.
На Пятачок вышла Беа.
– Что попалось? – снова спросила она, хмурясь и пронзая взглядом Агнес, будто уже знала ответ.
Агнес промямлила:
– Ничего.
– Что вы здесь делаете? – продолжала расспросы ее мать голосом, в котором пугающе смешались спокойствие и возмущение.
У Агнес пересохло во рту. Мать огляделась, скривив рот в гримасе гнева, смешанного со скорбью. Агнес проследила направление ее взгляда и увидела то, что видела мать. Нелепую обувь Джейка. Как Патти пришила к своим штанам заплатки – так теперь они развалятся раньше, чем если бы она их вообще не трогала. Агнес увидела, насколько близко сама она сидит к Джейку. И как их колени время от времени соприкасаются легко, как бабочки. Агнес подобрала ноги, обхватила колени и покачнулась. Поджала губы. Агнес увидела то, что видела ее мать, – как они с комфортом расположились в том месте, которое принадлежало Маделин. Вполне возможно, сама Агнес лежала на кучке обглоданных и выбеленных костей. Самой себе она казалась чудовищем.