Я искала мать, но так и не нашла ее. Она могла услышать о том, что нас поймали, потому что об этом некоторое время сообщали в прессе, но не приехала за мной. Не знаю, спаслась ли она. Мне хочется думать, что к моей матери, всегда умевшей поддерживать дружеские отношения со Смотрителями, проявили хоть какое-то милосердие.
В этих Дебрях я потеряла почти все, что у меня было. Все и всех. Я потеряла Джейка. Дважды у меня случались сильные и запоздалые кровотечения, и они тоже означали для меня потерю. Порой я скучала даже по Кедровой Шишке. Маленькая дикарка Ферн, девочка, которую я называла своей дочерью, на самом деле была дочерью другого человека, оставшегося в Дебрях. Она потеряла мать, сестру и в итоге встретилась со мной. С потерями я сталкивалась ежедневно, но иногда сильнее всего скучала по моей матери.
Так мы и остались только вдвоем – я и моя Ферн.
Ей сейчас, наверное, лет семь, она худая и неряшливая, как щенок койота, и такая же любопытная. Когда она была младше и мы прятались в Дебрях, порой ей надоедало передвигаться на двух ногах. И она припускала на четвереньках, да так быстро, что обгоняла любого из нас. Она пробежалась наравне с койотом, которого мы как-то встретили у ручья, и койот, убежденный в том, что это кто-то из его диких сородичей, долго тявкал и вертелся вокруг нее.
Здесь, в Городе, ее занимает решительно все – бетон, суета, признаки упадка. Она блуждает по округе с любопытством, будто это еще одни дебри, которые надо разведать. Еще один участок на карте, который нам только предстоит открыть для себя. Стать его частью. Она называет все, что видит вокруг, своими Новыми Дебрями. «Они и твои тоже», – говорит она мне. Но я знаю, что это не так.
У нее случаются беспокойные ночи, ей снятся мать и сестра. Снятся послания, которые она, взрослея, слышала от койотов, волков, вапити, сорок, квакш, сверчков и змей. Здешние послания разгадать невозможно. Их составляют извечное шипение, бульканье, гул и даже вой. Они исходят от Нефтеперегонок. Но Ферн внимательно вслушивается в них, как будто надеется когда-нибудь понять, о чем в них говорится.
– Должно же это быть хоть что-нибудь, Агнес, – говорит она. – Раз оно шумит.
И вот что я здесь обнаружила: если идти вдоль ограды от нашего центра переселенцев до дальней точки территории, где наша ограда сходится с другой под прямым углом, в ней есть дыра. Мы протискиваемся в нее и попадаем на заболоченную местность. Это болото граничит с Нефтеперегонками. Оно впитывает жар, исходящий от техники, и по ночам в прохладном воздухе над ним виден пар. По ночам, как и рассказывала мать, на этом болоте кипит жизнь. А днем может показаться, будто оно мертвое. Но это потому, что живые существа знают: они – редкость, а редкости сохраняются недолго. Мы пролезаем сквозь дыру в ограде, ждем, когда взвоют сирены комендантского часа и солнце наконец зайдет, и тогда тихонько начинает квакать лягушка. И ей вторит кряква.
Когда-нибудь кто-нибудь, кто не захочет, чтобы в ограде зияла дыра, найдет ее. Дыру заделают, выбраться будет невозможно. Ограда высокая, с колючей проволокой по верху и под напряжением. Я стараюсь подкопить денег на кусачки для проволоки, чтобы проделать новую дыру, и тогда вместо прежней, заделанной, у меня будет другая.
Возле дыры в ограде земля утоптана. Я знаю, что здесь бывают и другие. Иногда ночью, пока мы переговариваемся с лягушкой-быком, я даже слышу шорох и знаю, что его издает человек. И зажимаю ладонью рот Ферн, потому что даже во время Облавы она так и не научилась бояться того, чего не видит. Но я научилась. Теперь-то я знаю, как надо. Небезопасно выдавать свое присутствие там, где тебе не полагается быть. Мы постоянно вынуждены скрываться. Но, несмотря на скрытность, меня не покидает ощущение, что люди, которые приходят сюда по ночам, делают это по той же причине, что и мы. Чтобы сбежать из мира, каким мы знаем его сейчас. Узнать мир, каким он был когда-то.
Я привожу сюда мою Ферн по ночам вместо того, чтобы дать ей выспаться, потому что хочу, чтобы она помнила то, что знала в начале своей жизни. То, что я знала всю свою юность. Бывает, что я пытаюсь разбудить ее среди ночи, а она сонно трет глаза, хнычет и брыкается. Ей никуда не хочется идти. Она укрывается одеялом с головой. В конце концов, я выманиваю ее из постели, но боюсь, когда-нибудь не сумею. Когда она станет упрямой. Когда будет отличаться от меня. Что тогда останется для нас общим, если не это? Или окажется, что мы чужие люди? В такие моменты мне хочется схватить ее, изо всех сил прижать ее к себе, заурчать, уткнувшись ей в волосы, никогда больше не отпускать ее. Но она всегда остается равнодушной, вырывается, даже слегка закатывает глаза. Знает, что у нее есть все, что я только могу дать ей. В эти минуты я думаю о своей матери. Вот она никогда не делала того, чего я от нее ждала. А когда она глядела на меня, я не понимала, что значит этот взгляд. Ее взгляд, обращенный на меня, был острым, губы страдальчески кривились. Будто порой ей становилось больно даже просто смотреть на меня. Я ничего не понимала, пока мне не выпал случай заботиться о малышке Ферн: я смотрела на нее, видела все, что было и что будет, и весь этот потенциальный ужас и несомненная красота казались мне почти невыносимыми. Я отводила глаза со страхом, отвращением, переполненная любовью, на грани слез и смеха, и наконец-то, наконец-то, наконец-то начинала понимать мою мать.
Иногда я рассказываю Ферн истории. На которых я выросла. Из нашего дома в Дебрях.
Я рассказываю историю, которую сама сочинила, и в конце она спрашивает, как я назвала ее.
– Как назвала?
– Да, надо же дать ей название. Моя мама всегда давала. Например, «Сказка про волка и ласку».
– Ясно.
– Ну и как же называется твоя сказка?
– Это «Баллада о Ферн».
Ферн краснеет.
– Ой, нет, – стесняется она. – А вдруг она не получится такая же хорошая, как другие.
– Получится, – говорю я.
И я рассказываю ей и эту историю, и другие – со всеми их сложностями и путаницей, потому что как раз в этих сложностях и путанице и заключена правда. Порой кажется, что это единственный инстинкт, сохранившийся у меня. Единственный известный мне способ растить дочь. Так, как моя мать растила меня.
Через несколько месяцев после возвращения в Город я зашла в магазин товаров для ремонта. Продавец не сводил с меня глаз. В своей полосатой робе переселенца я просто не могла быть настолько состоятельной, чтобы что-нибудь купить. Я прошла к образцам краски и выбрала все цвета, которые помнила по своей прежней, дикой жизни. Я собрала эти образцы, разноцветные прямоугольники щедрых размеров, с номером и названием цвета в углу. Собрала их все, сунула в свою сумку и выбежала из магазина, легко удрав от продавца.
Вернувшись домой, я провела бессонную ночь, приклеивая каждый прямоугольник к стене, чтобы получилась мозаика, располагая цветные пятна и линии так, как мне помнилось. Как будто я смотрела с возвышенности поверх лоскутного одеяла изумрудных трав в сторону размытого пятна гор на горизонте. Пожалуй, даже в дождливый день, когда все краски кажутся размытыми по краям. Это был милый, тихий и уединенный уголок. Место, откуда не хочется уходить.
Когда проснулась Ферн, она дважды протерла глаза и воскликнула: «Я знаю это место!» – с безмятежной улыбкой на лице, голосом, чуть хрипловатым спросонья и от радостного удивления.
Благодарность земле и примечание автора
Действие этого художественного произведения происходит в будущем, любое сходство с реальным миром или реальными людьми – случайное совпадение. Однако я побывала в действительно существующих местах и условиях, изучала подлинные традиции, способы приготовления пищи и навыки людей, живущих племенами, а также ранних первобытных культур, пока занималась сбором материала, который лег в основу этого вымышленного мира. Я хотела бы выразить признательность племенам северных паютов, шошонов, ютов, кламатов, модоков, молала, банноков и уашо, под впечатлением от исконных земель которых появились земли, где жили и кочевали мои персонажи.
СПАСИБО ВАМ: Джози Сиглер Сибара – за ответственность. Хилари Лейхтер, Аманда Голдблатт и Хорхе Джаст – за тщательные вычитки. Арик Кнут, Джессамайн Чан, Хэзер Монли, Сюань Джулиана Ван, Деннис Норрис и Джон Макманус – за помощь на отдельных этапах или на протяжении работы в целом и за превосходные идеи. Азиза Мюррей, Бен Паржибок и Кэт Рондина – за выкрутасы с плайей. Беркли Карнин – за полезный вопрос. Сет Фишмен и Терри Картен – за множество вдумчивых прочтений и безмерную поддержку. Литературной программе Новой Англии (NELP) – за очень многое, но особенно за стол с почтой. Особая благодарность горячим источникам Саммер-Лейк, вода в которых на самом деле не настолько горяча.
Я признательна фонду National Endowment for the Arts, программе PLAYA в Саммер-Лейк, Центру искусств и экологии Ситки, поместью Грасс-Маунтин и Фрэнку и Джейн Бойденам, фонду Ucross Foundation, Центру искусств «Кальдера», конференции писателей Sewanee Writers’ Conference, художественной колонии Yaddo и колонии Макдауэлла за поддержку, финансирование, время и пространство.
Исследования для этой книги получились обширными и масштабными, но вдохновение пробудила в первую очередь книга «Археология Орегона» (Melvin C. Aikens, Thomas J. Connolly, Dennis L. Jenkins, Oregon Archaeology). Сара Грин и Фред Суонсон из Лесной службы США руководили походом, в котором родилась идея этой книги. Книги Алана Вайсмана помогли мне вообразить мир будущего. И благодаря целому собранию специалистов по первобытному образу жизни и энтузиастов, обнаруженному в Интернете, исследования применения мозга в дублении кож и других навыков выживания в дикой природе провести удалось на удивление легко.