Вэл вскочил с места, взволнованно повернул ручку дверцы – и выпрыгнул из вагона. Кинув поклажу в камеру хранения, он помчался в американское консульство.
– Сегодня утром в гавань прибыла яхта, – торопливо обратился он к служащему, – американская яхта «Капер». Мне нужно узнать, кому она принадлежит.
– Минуточку, – отозвался служащий, бросив на Вэла странный взгляд. – Попробую выяснить.
Немного погодя (Вэлу показалось – прошла целая вечность) служащий вернулся.
– Так, подождите минуточку, – запинаясь, произнес он. – Мы… так-так, мы выясняем.
– Яхта прибыла?
– О да, тут все как надо. Во всяком случае, я так думаю. Подождите, пожалуйста, – сядьте вот в это кресло.
Следующие десять минут Вэл с нетерпением то и дело поглядывал на часы. Если дело затянется, поезд уйдет без него. Он нервно дернулся, словно хотел вскочить на ноги.
– Прошу вас, не волнуйтесь, – успокоил его служащий, быстро глянув на Вэла из-за конторки. – Посидите спокойно, пожалуйста.
Вэл недоуменно воззрился на служащего. Не все ли равно чиновнику, будет он ждать или нет?
– Я опоздаю на поезд, – воскликнул он. – Простите, что доставил вам столько хлопот…
– Прошу вас, посидите, пожалуйста! Мы будем только рады исполнить свой долг. Видите ли, мы ждали, что вы к нам обратитесь, уже… да-да, уже три года.
Вэл вскочил с кресла и гневно нахлобучил шляпу на голову:
– Почему же вы сразу мне об этом не сказали?
– Потому что должны были связаться с нашим… с нашим клиентом. Прошу вас, не уходите! Уже – ах да, уже слишком поздно.
Вэл обернулся. В дверном проеме, на фоне солнечного сияния, возникла какая-то стройная женщина: ее темные испуганные глаза сияли.
– Как…
Вэл раскрыл рот, но продолжить фразу не смог. Женщина шагнула к нему:
– Я… – Она беспомощно смотрела на него, и глаза у нее наполнились слезами. – Я только хотела с вами поздороваться, – пробормотала она. – Я три года приезжала сюда, потому что хотела с вами поздороваться.
Вэл по-прежнему не мог сказать ни слова.
– Могли бы и ответить, – нетерпеливо бросила женщина. – Могли бы и ответить, а то я уже начала думать, что вас убили на войне. – Она обратилась к служащему: – Представьте же нас друг другу скорее! Неужели не видите, что я не могу поздороваться с человеком, раз мы оба не знаем, как нас зовут?
Разумеется, есть все основания с недоверием относиться к международным бракам. Согласно американской традиции, все они кончаются одинаково плохо, и мы приучены читать заголовки вроде следующих: «Предлагаю Корону в Обмен на Настоящую Американскую Любовь, Заявляет Герцогиня» или «Нищему Графу Предъявлено Обвинение в Истязании Супруги Родом из Толидо». Заголовки иного рода никогда не публикуются – кому захотелось бы прочесть следующее: «Замок – Это Любовное Гнездышко, Утверждает Бывшая Первая Красавица Джорджии» или «Герцог и Дочь Мясного Магната празднуют Золотую Свадьбу»?
До сих пор в главных новостях о молодой семье Ростовых не появилось ни слова. Князь Вэл слишком занят: он держит парк таксомоторов серебристо-лунного цвета, пользующихся большим успехом благодаря его недюжинным способностям, и для интервьюеров у него просто не находится времени. Он и его супруга покидают Нью-Йорк только раз в год, но когда яхта «Капер» ночью в середине апреля прибывает в каннскую гавань, один из лодочников по-прежнему радостно ее приветствует.
1925
Форс Мартин-Джонс и пр-нц Уэ-ский
I
Однажды апрельским утром в нью-йоркскую гавань плавно проскользнул корабль «Маджестик». Он обнюхался по дороге с местными буксирами и поспешавшими черепашьим шагом паромами, подмигнул какой-то молодой, кричаще разукрашенной яхте и недовольным свистком велел убраться с пути судну, перевозившему скот. Потом суетливо, как устраивается на стуле дородная дама, пристал к собственному причалу и самодовольно объявил, что прибыл сию минуту из Шербура и Саутгемптона, неся на борту самую лучшую в мире публику.
Самая лучшая в мире публика стояла на палубе и по-идиотски махала своим бедным родственникам, которые стояли на пристани в ожидании перчаток из Парижа. Вскоре «Маджестик» при помощи большого тобоггана соединили с Североамериканским континентом, и корабль принялся извергать из себя лучшую в мире публику, каковую, как оказалось, составляли Глория Свенсон[5], два закупщика от «Лорд энд Тейлор», министр финансов из Граустарка с предложением консолидации долга и африканский царек, который всю зиму спал и видел где-нибудь высадиться и ужасно страдал от морской болезни.
Когда на пристань хлынул поток пассажиров, фотографы увлеченно защелкали затворами. Радостными кликами была встречена пара носилок с двумя обитателями Среднего Запада, которые прошедшей ночью упились до белой горячки.
Палуба постепенно опустела, но, когда весь, до последней бутылки, бенедиктин достиг берега, фотографы еще оставались на своем посту. Помощник капитана, надзиравший за высадкой, тоже задержался у сходней, переводя взгляд то на часы, то на палубу, словно немаловажная часть груза заставляла себя ждать. Наконец наблюдатели на пирсе выдохнули протяжное «Аххх!»: с главной палубы двинулась заключительная процессия.
Первыми следовали две горничные-француженки, несшие маленьких царственных собачонок, за ними пробиралась вслепую группа носильщиков, с головой скрытых своей поклажей: пучками и букетами свежих цветов. Далее еще одна горничная вела ребенка-сироту с печальными глазами, явственно французского происхождения, им же дышал в спину второй помощник капитана, волочивший за собой, к своему и их неудовольствию, трех неврастеничных волкодавов.
Пауза. Затем к поручням вышел капитан, сэр Говард Джордж Уитчкрафт, сопровождаемый пышной кипой мехов – серебристых лис.
Форс Мартин-Джонс, проведя пять лет в европейских столицах, возвратилась в родные края!
Форс Мартин-Джонс не была собакой. Она была наполовину девушкой, наполовину цветком, и, обмениваясь рукопожатием с капитаном, сэром Говардом Джорджем Уитчкрафтом, она улыбалась так широко, будто услышала самую неизбитую, самую свежую в мире шутку. Все те, кто не успел еще покинуть пирс, ощутили в апрельском воздухе трепет этой улыбки и обернулись поглядеть.
Форс Мартин-Джонс медленно прошла по сходням. Дорогущая шляпа непостижимого экспериментального фасона была плотно прижата рукой, так что куцые волосы – прическа мальчика или каторжанина – безуспешно старались хотя бы чуточку потрепетать на ветру. Лицо навевало мысли о раннем утре перед венчанием, пока она легким движением не вставила нелепый монокль в сияющий детской голубизной глаз. На каждом третьем-четвертом шаге монокль поддавался напору длинных ресниц, и Форс со счастливым усталым смешком перемещала этот символ высокомерия в другой глаз.
Бум! Причал принял ее сто пять фунтов веса и словно бы дрогнул под гнетом ее красоты. У двоих-троих носильщиков закружилась голова. Большая сентиментальная акула, следовавшая за кораблем, отчаянно выпрыгнула из воды, чтобы проводить ее последним взглядом, и с разбитым сердцем вновь погрузилась в глубину. Форс Мартин-Джонс вернулась домой.
На берегу ее не встречали родные, по той простой причине, что из всей ее семьи никого, кроме нее, в живых не осталось. В 1912 году ее родители вместе утонули на «Титанике», дабы никогда в этом мире не расставаться, и вот все Мартин-Джонсово состояние в семьдесят пять миллионов досталось в наследство крохе, которой не исполнилось еще и десяти. Такие ситуации обыватель обычно характеризует словом «позорище».
Форс Мартин-Джонс (ее настоящее имя было всеми давно и прочно забыто) принялись со всех сторон фотографировать. Монокль упорно выпадал, она непрестанно улыбалась, зевала и возвращала его на место, и потому ни одного изображения не получилось, если не считать снятого на кинокамеру. Всюду, однако, был различим красивый взволнованный юноша, встречавший ее на причале, – в его глазах горел почти что свирепый огонь любви. Звали его Джон М. Чеснат, он уже написал для «Америкен мэгэзин» историю своего успеха; его безнадежная любовь к Форс началась с той еще поры, когда она, подобно приливам, подпала под влияние летней луны.
Только когда они уже удалялись от пристани, Форс наконец обратила на него внимание, причем глядела она безучастно, словно видела его впервые.
– Форс, – начал он, – Форс…
– Джон М. Чеснат? – осведомилась она, изучая его взглядом.
– А кто же еще! – со злостью воскликнул он. – Хочешь сделать вид, будто мы не знакомы? Будто ты не просила в письме, чтобы я тебя встретил?
Форс рассмеялась.
Рядом возник шофер, она вывернулась из пальто, под которым оказалось платье в крупную рваную клетку, серую и голубую. Отряхнулась, как мокрая птица.
– Мне еще нужно объясниться с таможней, – заметила она с отсутствующим видом.
– Я тоже должен объясниться, – взволнованно подхватил Чеснат, – а первым делом скажу, что за все время твоего отсутствия я ни на минуту не переставал тебя любить.
Форс, простонав, его остановила:
– Пожалуйста! На борту было несколько молодых американцев. Тема смертельно мне наскучила.
– Господи! – вскричал Чеснат. – Ты что же, будешь равнять мою любовь с тем, что тебе напели на борту?
Он повысил голос, прохожие, шедшие рядом, стали прислушиваться.
– Ш-ш! – предостерегла его Форс. – Не надо цирковых представлений. Если ты хочешь хоть изредка со мной видеться, пока я здесь, умерь пыл.
Но Джон М. Чеснат, судя по всему, не владел своим голосом.
– Ты что же… – Он едва не сорвался на визг. – Ты что же, забыла, что сказала мне в четверг пять лет назад на этом самом пирсе?
Половина пассажиров корабля следили за этой сценой с причала, группка остальных подтягивалась от таможни, чтобы тоже поглядеть.
– Джон. – Она начинала злиться. – Если ты еще раз повысишь голос, у тебя будет не